Why No One Will Miss Me / Почему никто не будет скучать по мне

      Драко просыпается в отвратительном состоянии: весь вспотевший, раздражённый, а солнце беспощадно светит прямо в окно фургона. Маленький вентилятор в углу бесполезно жужжит, с жалким усердием пытаясь не дать фургону превратиться в чёртову печку.       Но потом... смех. Грейнджер.       Он доносится через приоткрытое окно, лёгкий и звонкий, и на мгновение убаюкивает его. Он уже почти позволяет себе снова провалиться в сон.       Стоп. Какого чёрта она смеётся? Одна?       Он резко садится, щурясь в боковое окно в сторону, откуда доносится звук. И да. Вот она.       А рядом с ней какой-то высокий, мускулистый, загорелый брюнет, который стоит слишком близко и требует её внимания. Этот ублюдок ухмыляется ей, что-то говорит, и, судя по всему, это считается смешным, потому что она снова смеётся. Смеётся так, как Драко до этого момента считал, только для него.       Он даже не успевает как следует оценить её новый купальник: белый слитный, полностью открывающий спину, с тонкими бретелями, перекрещивающимися вдоль позвоночника. Нет. Потому что слишком занят, наблюдая, как этот ходячий шутник пытается её очаровать.       И... она ему это позволяет.       Ну что ж. Это она зря. Драко тоже может быть красивым... даже красивее, если создать подходящие условия.       Он перепрыгивает через кровать и начинает рыться в своём чемодане, разыскивая плавки. Те самые. Чёрные, достаточно короткие, чтобы выгодно подчеркнуть его бёдра, одно из лучших достоинств его фигуры, если верить бесконечным комплиментам женщин. И достаточно облегающие, чтобы его задница выглядела как две идеальные булочки.       Не то чтобы его волновало мнение всех этих женщин. Его волнует только одно.       Он опускается на пол и быстро делает несколько упражнений на пресс, потом несколько отжиманий, ровно столько, чтобы мышцы стали чуть рельефнее, а кожа покрылась весьма эффектной испариной. Впрочем, автодом и без того напоминает духовку.       Потом он выскальзывает через дверь с противоположной стороны, чтобы его не заметили с пляжа, и начинает бежать трусцой. Непринуждённо. Будто это самая обычная часть его утренней рутины.       Он неспешно приближается к пляжу, ни разу не взглянув в её сторону. Разминается у самой воды, выбирая такие позы, которые подчёркивают плечи и выгодно показывают линию бёдер. Здесь прогнуться. Там повернуться. Слегка качнуть бёдрами. Он надеется, что она смотрит.       Потом одним плавным движением ныряет в воду.       Когда он выныривает, с мокрыми волосами, зачёсывая их назад рукой, пока капли медленно скользят по его груди, он прекрасно знает, как сейчас выглядит. Будто с центрального разворота Ведьмополитена. Он выходит из волн и направляется прямо к ней.       Грейнджер смотрит.       Рот приоткрыт.       Мистер Высокий, Загорелый и Надоедливый явно перестал её интересовать.       Превосходно.       Драко наклоняется к ней ровно настолько, чтобы у неё перехватило дыхание, и снимает полотенце со спинки её кресла.       — Извини, — говорит он с улыбкой. — Забыл своё.       — Т-ты... бегаешь? — с трудом выговаривает она, по-прежнему широко распахнув глаза.       — Бегаю, — невозмутимо отвечает он, прежде чем повернуться к другому парню. — Завела нового друга, милая?       Ласковое обращение производит именно тот эффект, на который он рассчитывал, балансируя где-то между совершенно невинным и очень даже нет.       Гермиона резко вдыхает и часто моргает.       — Эм. Да... это Кэмерон, — говорит она чуть более высоким голосом, чем обычно. — Он пригласил нас сегодня вечером на пляжную вечеринку.       Кэмерон протягивает руку.       — Приятно познакомиться, приятель.       Драко отвечает крепким, уверенным рукопожатием, и в его глазах мелькает едва уловимая угроза.       — Взаимно. Где она будет?       — Вон там. — Он показывает рукой. — На этом же пляже, примерно в километре отсюда. Начинается в девять.       — Отлично, — говорит Драко, опускаясь в кресло рядом с Гермионой. Небрежным движением он придвигает его ближе, затем достаёт бутылку воды из переносного холодильника, стоящего под её креслом.       Он делает долгий глоток, с удовольствием отмечая её порозовевшие щёки и то, как её взгляд никак не перестанет скользить по нему.       Вероятно, поняв, что его переиграли, Кэмерон коротко машет Грейнджер рукой и без лишней борьбы отступает.       — И с каких это пор ты бегаешь? — спрашивает она, явно не собираясь отпускать эту тему.       Драко игнорирует вопрос. Главным образом потому, что «Сегодня» не кажется ответом, который вписался бы в тот образ, который он сейчас пытается создать.       Вместо этого он пожимает плечами.       — Итак. Какие планы на сегодня?       Она моргает раз, другой, затем прочищает горло, словно пытается стряхнуть с себя что-то. Он прекрасно знает, что именно. И упивается этим.       После небольшой паузы она переводит взгляд на море вместо его пресса. Её потеря.       — Эм, — говорит она, теребя пальцы, — несмотря на то, что я сказала вчера, мне бы очень хотелось, чтобы ты продолжил учить меня плавать. Если ты не против.       Если бы она только знала, что он согласился бы на любое занятие, которое подразумевает, что его руки будут касаться её. Особенно в этом белом купальнике, который так аппетитно облегает каждый изгиб её тела.       — Совсем не против, — ухмыляется он. — Вообще-то парящий ребёнок вон там подкинул мне одну идею.       Он кивает в сторону ребёнка, покачивающегося на волнах с какими-то надувными нарукавниками.       — Я знаю заклинание, которое заставит тебя держаться на воде. Так будет проще освоить основы, если тебе не придется думать о том, как удержаться на плаву. — Он вытаскивает палочку из-под плавок и замечает, как её взгляд тут же скользит туда и задерживается на полсекунды дольше.       — Позволишь? — тихо спрашивает он.       Она кивает.       — Флуктуо.       По её коже пробегает едва заметное мерцание, показывая, что заклинание сработало. Он вспоминает, как его собственный инструктор по плаванию накладывал его на него, когда он был ребёнком. Правда, ненадолго. Природный талант и всё такое.       Грейнджер, вполне предсказуемо, оказывается полной противоположностью прирождённому пловцу.       Впрочем, он не жалуется. Она цепляется за него почти по-звериному, крепко сжимая его руки, хотя чары плавучести и без того идеально удерживают её на воде. Если ей нужен предлог, чтобы продолжать к нему прикасаться, кто он такой, чтобы ей отказывать?       И всё же со временем —и после многочисленных уговоров — она начинает справляться. Учится правильно работать ногами, координирует движения рук и даже приобретает некоторую грацию.       Как бы он ни гордился её успехами, его руки уже заранее оплакивают потерю своей любимой ноши.       — Так, — говорит он, напуская на себя самый профессиональный вид и вспоминая её шпильку вчера. — Полезно знать вот что: твоё тело само держится на воде благодаря воздуху в лёгких. — Он наклоняется ближе. — Итак, мисс Грейнджер, сейчас мы попробуем позу морской звезды.       У неё перехватывает дыхание. Превосходно.       — Раскинь руки и ноги буквой «Х», — говорит он, помогая ей занять нужное положение: одна ладонь под её коленями, другая под лопатками. Её тело вытягивается на поверхности воды, золотистое и невесомое.       — Сейчас я сниму заклинание Флуктуо, чтобы ты увидела, что прекрасно держишься на воде и без него.       Она кивает, в её глазах нет ни капли страха. Храбрый маленький львёнок.       Он поднимает палочку.       — Фините Инкантатем.       Мерцание исчезает. Но вместо её привычной безупречной, шелковистой кожи он видит совсем другое.       Нет. Этого не может быть.       Должно быть, он неправильно произнёс заклинание. Другого объяснения нет. Блять, что я натворил? Его руки начинают дрожать на её теле.       — Грейнджер, э-э... — в панике произносит он. — Я не знаю, что сделал не так.       Она тут же выпрямляется. Здесь, у самого берега, вода доходит ей лишь до пояса. Её взгляд скользит по тем участкам тела, которые она может увидеть, и у него сводит желудок, когда она замирает, разглядывая уродливые узоры, уродующие её кожу. Зелёные, фиолетовые, болезненно-жёлтые, они сливаются в расплывчатые скопления синяков.       Это сделал он.       Нет. Нет, нет, нет. Он точно знает, что произнёс Флуктуо. Он уверен, что движение палочкой было правильным. Или он всё-таки испортил Фините Инкантатем? Для волшебника старше четырнадцати это был бы позор, но сейчас это волнует его меньше всего. Горло сжимается, а ужас ползёт вверх, словно ядовитый плющ.       — Я... мне жаль, позволь я...       — Это не ты, — резко перебивает она, вскидывая руку, чтобы остановить его. — Это... Это... — Она запинается, слова словно пересыхают у неё на языке. Затем разворачивается и идёт к берегу, оставляя его застывшим в воде.       Ему хватает двух секунд, чтобы всё понять.       Ебучий Уизли.       Злость накрывает его так стремительно и так яростно, что из лёгких будто вышибает весь воздух. Он рвётся вперёд, и сопротивление воды почти не замедляет его. Он знал. После воспоминаний, после всего, что увидел, он знал, что Уизли бывает жесток. Но это? Столько раз. Всё гораздо хуже, чем он мог себе представить.       И синяки свежие. Ещё заживают.       Он без труда догоняет её, ведь она ещё не слишком хорошо плавает, и преграждает ей путь, стараясь не прикасаться. Трудно найти хотя бы один участок кожи, не покрытый синяками.       — Это Уизли, да? — тихо спрашивает он, изо всех сил удерживая голос ровным. — Это он сделал с тобой?       Она встречается с ним взглядом всего на секунду.       — Нет.       И проходит мимо, направляясь к берегу.       Упрямая ведьма.       Если ему придётся признаться насчёт воспоминаний, лишь бы она наконец перестала отрицать очевидное, значит, так тому и быть. Чёрт возьми, он это сделает.       — Грейнджер! — окликает он, снова без труда догоняя её. — Я знаю. Тебе не нужно это отрицать.       Она останавливается в нескольких метрах от фургона. Он смотрит ей в спину, словно на карту, испещрённую синяками и тёмными следами, которые безошибочно показывают, где Уизли хватал её, толкал, пинал. Желудок болезненно сжимается, к горлу подкатывает тошнота.       — И с чего бы тебе это знать? — спрашивает она, резко поворачиваясь к нему лицом и скрещивая руки на груди, словно надевая доспехи.       Потому что я видел всё и в то же время ничего, думает он.       И, возможно, будь он человеком получше, он рассказал бы ей сейчас. Признался бы, что видел её воспоминания. Или, ещё лучше, сделал бы это тогда, в Мельбурне. Но у Драко Малфоя есть один роковой недостаток: он всегда выбирает найхудший из возможных вариантов.       — Я видел, каким агрессивным он был с тобой. В Святом Мунго. Те несколько раз, что мне довелось его видеть. — И это даже не ложь. — Просто... теперь все сходится.       Она сухо, горько усмехается и с тяжёлым вздохом опускается в ближайшее кресло.       — Да. Ты прав.       Это признание ощущается как удар под рёбра.       Он знал. Он видел это в Омуте памяти. И всё же услышать, как она сама произносит вслух, что Уизли причинял ей боль, заставляет Драко пылать от ярости.       Подумать только, ведь несколько недель назад он мог убить это жалкое подобие волшебника... тогда, когда его руки уже сомкнулись у него на горле. Но нет. Лишь сейчас, стоя за полмира от дома, перед Грейнджер, покрытой синяками и сверлящей его взглядом, Драко понимает, что у него появилась жажда крови.       Вот только оставить Грейнджер одну ради мести он не может. Ладно. План Б. Он отправит Блейзу сову. Наверняка найдётся хотя бы один наёмный маг, который согласится сделать это за достаточное количество золота. Отлично, теперь осталось только...       — Видишь? — резко бросает она, махнув рукой у него перед лицом и вырывая его из водоворота мыслей. — Именно поэтому я скрывала их с помощью маскирующих чар. Ты смотришь на меня так, будто я слабая и жалкая, раз осталась с человеком, который меня бил.       Он моргает, глядя на нее. Она это серьёзно?       — Ты? Слабая? — Он сухо усмехается. — Не оскорбляй наш с тобой интеллект.       Она немного смягчается. Совсем чуть-чуть.       Драко опускается перед ней на одно колено, внимательно разглядывая синяки, отчаянно желая, чтобы они исчезли как можно скорее.       — Что ты использовала? — тихо спрашивает он.       — Ты же знаешь, что от синяков нет никакого зелья, — бормочет она. — Только от порезов и открытых ран.       Технически это правда.       — Верно, — говорит он, насмешливо погрозив ей пальцем. — Хорошо, что я исключительно хорош в зельеварении и прихватил с собой одно из своих последних изобретений. — Он поднимается на ноги. — Сиди здесь.       Он возвращается меньше чем через минуту с походным набором зелий под мышкой... все они сварены им самим, из лучших ингредиентов, включая парочку, ну, скажем так, не совсем легальных.       Он выбирает серебряную баночку, отвинчивает крышку, и от неё исходит лёгкий мятный аромат. Затем осторожно берёт её за запястье. Там, совершенно отчётливо, видны три отдельных следа, оставленных пальцами того ублюдка. Едва касаясь кожи, он наносит бальзам и с лёгким самодовольством, но главным образом с огромным облегчением наблюдает, как синяк мгновенно исчезает.       Ее глаза широко распахиваются. Хорошо. Она и должна быть впечатлена.       — Это потрясающе, — выдыхает она, недоверчиво поворачивая запястье. — Почему ты это не продаёшь? Мы могли бы использовать его в больнице Святого Мунго. Бадьян и экстракт растопырника помогают лишь до определённого момента.       — Потому что для него нужны яйца золотого Сниджета, — невозмутимо отвечает он, переходя к её руке. Он уже знает, что сейчас будет. Три, два, один...       — Драко! — взвизгивает она, вскакивая на ноги. Лучшего момента и не придумать, теперь у него есть доступ к её ногам. Он тянется вниз, но стоит его пальцам коснуться её лодыжки, как она вскрикивает и ныряет за ближайший походный стул, будто тот способен её защитить.       — Это же охраняемый вид! Как ты вообще сумел достать их яйца?       Он приподнимает бровь.       — Расслабься. Я знаю одного человека в Эдинбургском заповеднике Сниджетов. Он продал мне неоплодотворённые яйца. Ни один детёныш Сниджета не пострадал при создании этого чуда, обещаю.       — И всё равно это нарушает Указ № 3967, запрещающий использование продуктов, полученных от охраняемых видов!       — Именно поэтому я и не продаю это зелье, — отвечает он так, будто она говорит очевидную глупость. Хотя это, конечно, не так. Просто её стремление защищать драгоценных зверушек до невозможности очаровательно. — Только для личного пользования. И для тех, кто мне дорог.       Он становится коленом на походный стул, и его тень накрывает её.       — Раз уж я всё равно нарушил закон, — тихо говорит он, мягко приподнимая её подбородок, чтобы рассмотреть синяки на шее, — было бы обидно, если бы всё это пропало зря.       Он тяжело сглатывает, внимательно изучая синяки. Перед глазами всплывает воспоминание, то самое, где Уизли сжимает её горло у неё в гостиной.       — Я его убью, — говорит он. Оказывается, вслух, потому что Грейнджер одаривает его таким взглядом, что им можно было бы подпалить ему волосы.       Она выхватывает баночку у него из рук.       — Если ты не считаешь меня беспомощной, — резко говорит она, — тогда не обращайся со мной так, будто я беспомощна. Я сама справлюсь.       Она стремительно подходит к фургону и начинает наносить бальзам, пользуясь боковым зеркалом. Он идёт следом и, прислонившись к фургону, наблюдает за процессом, исключительно в целях контроля качества.       — И откуда ты вообще знаешь номер указа? Это было пугающе конкретно.       Она встречается с ним взглядом в зеркале, продолжая наносить бальзам на шею.       — Стать целителем никогда не было тем, чего я хотела в первую очередь, — говорит она уже гораздо мягче, и в её глазах что-то вспыхивает. — Меня всегда завораживали магические существа.       Её пальцы скользят вниз по ключице, стирая ещё один расцветший синяк. Затем ещё ниже, где-то в области груди. Драко демонстративно переводит взгляд на море. Потому что, пусть мысли о ней у него почти всегда неприличные, сейчас для них совсем не время. Не тогда, когда она залечивает следы своего прошлого.       — Вообще-то, — оживлённо продолжает она, и энтузиазм так и слышится в её голосе, — неподалёку отсюда обитает подвид Жемчужных Сниджетов. Представляешь?       Он оживляется.       — Правда? Я слышал, что одно их перо, сваренное с асфоделем, может навсегда избавить от похмелья.       Поистине революционное открытие. Каких только высот он не достиг бы, если бы после гулянок ему не приходилось выблёвывать половину собственной печени и не прибегать к зелью от похмелья для простолюдинов...       — Ай! — вскрикивает он. Она только что ударила его кулаком в плечо. Сильно.       — Они тоже охраняются! — отчитывает она его. — Заповедник рядом вовсе не для того, чтобы ты запускал туда свои загребущие ручонки! Местное магическое правительство и без того едва их финансирует.       Боги, до чего же она красива, когда злится.       — Ладно, ладно, не вскакивай на своего фестрала праведности, — ухмыляется он.       Вообще-то он действительно слушает, когда она говорит. Он уже выслушал целую лекцию на тему «Всё-В-Австралии-Хочет-Тебя-Убить». Да, здесь и правда хватает диких животных: смертельно опасные пауки, ядовитые змеи и всё такое. Но среди этого очаровательного набора есть ещё и магические существа, за которыми магическое правительство либо не успевает следить, либо не успевает достаточно быстро стирать воспоминания маглам. Понадобились десятилетия лоббирования со стороны волшебников, чтобы добиться хоть какого-то финансирования заповедников, и даже тогда деньги выделили лишь на виды, за которыми сильнее всего охотятся на чёрном рынке. Поэтому истории передавались дальше, одна паническая встреча за другой, пока вся страна не приобрела репутацию места, непригодного для жизни. Одни существа превратились в фольклор. Других, вроде утконоса и тасманийского дьявола, Министерство просто перестало пытаться объяснять. Пусть маглы считают их странными маленькими немагическими зверьками.       Утконос. Ну серьёзно.       Это ходячий лихорадочный бред. Помесь утки, выдры и бобра. Более греческой мифологии и придумать нельзя. Честное слово, кентавр выглядит куда правдоподобнее.       И утконос светится в темноте. Светится.       Маглы совсем идиоты?       Драко бросает взгляд в её сторону. Похоже, Грейнджер пытается выполнить какой-то особо сложный элемент человеческого оригами. Хотя, скорее всего, она просто не может дотянуться до лопатки. Судя по всё более раздражённым вздохам, он склоняется ко второму варианту и забирает у неё баночку.       — Дай я обработаю тебе спину, — бормочет он, уже обходя её сзади. — Это не делает тебя беспомощной. Просто недостаточно гибкой.       Она недовольно фыркает, но не возражает, когда он собирает её волосы и перекидывает через одно плечо, открывая её спину.       Он почти может представить, что они похожи на одну из тех парочек, которых видел вчера на пляже, где муж натирал солнцезащитным кремом обгоревшую спину жены, а она улыбалась горизонту так, будто ничего плохого с ней никогда не случалось.       Он мог бы притвориться.       Но синяки всё портят. Синие, зелёные, багровые, они расцветают вдоль позвоночника, словно жестокая акварель. Его пальцы дрожат, пока он осторожно наносит на них бальзам.       И впервые ему даже не доставляет удовольствия прикасаться к ней — к её тёплой, шелковистой коже — а это о многом говорит.       Его голос становится тише. Надломленнее.       — Почему этот мир так упорно пытается причинить тебе боль?       Он встречается с ней взглядом в боковом зеркале. Она видит его.       — Не драматизируй, Драко, — говорит она с тихим смешком в голосе. — Тебе это не идёт.       Но ему не до смеха. В груди будто образовалась пустота. Как она может говорить об этом так спокойно?       Он не отводит взгляда.       — По мне похоже, что я шучу?       В его голосе нет ничего, кроме ярости, засевшей до самых костей. Не на нее. На самого себя. На все вокруг.       — Я должен был заметить. Я ведь видел. И всё равно... — Он осекается. Тихо выругавшись себе под нос.       Он не хотел этого говорить. Не хотел даже намекать на воспоминания, которых не должен был видеть. Может быть, она решит, что он имеет в виду те случаи, когда сам видел их ссоры. Так будет проще.       Потому что, если говорить начистоту, он действительно всё видел.       Да, был тот случай на лестнице в больнице Святого Мунго, когда Уизли грубо дёрнул её за запястье.       Но теперь, когда он задумывается, было и другое.       Повышенные голоса за дверью её кабинета. Уизли в ярости вылетает прочь, оставляя после себя побледневшую Грейнджер.       Хромота, от которой она отмахнулась, будто это пустяк, сказав, что где-то споткнулась, так и не уточнив где именно.       Уизли, заявившийся пьяным и без предупреждения прямо к ней на смену.       Тот случай в пабе, когда Драко, сидя за несколькими столиками, видел, как Уизли без спроса забрал её сэндвич. Хотя Драко знал, что она не ела весь день.       То, как она всякий раз вздрагивала, когда кто-то к ней прикасался.       Блять. Он же должен был быть умным. Должен был замечать такие вещи. Но понадобился Омут памяти, чтобы ткнуть его в это носом.       Он и сам не понимает, как оказывается на земле, прислонившись спиной к колесу фургона. А потом рядом садится она и кладёт ладонь ему на колено, словно это его сейчас нужно утешать.       Ему дурно. И от самого себя тоже.       — Драко, — мягко говорит она. — Ты не мог этого знать. Даже Гарри не знал.       Он едва не смеётся. Гарри?       Неужели она не понимает, что Поттер не узнал бы эмоциональную травму, даже если бы та шарахнула его прямо в лицо?       Неужели не понимает, что он худший из возможных друзей, который всегда встаёт на сторону своего приятеля, а не её?       Драко накрывает её ладонь своей, переплетая их пальцы. Её пальцы холодные. Его дрожат.       — Я не говорю, что ты слабая, — тихо произносит он. — Но... почему ты осталась с Уизли?       Он до сих пор не понял. Даже после воспоминаний.       Она медлит. Сейчас она либо снова замкнётся в себе, либо впустит его. Он задерживает дыхание.       Но со вчерашнего дня она начала говорить. По-настоящему говорить. И Драко жадно ловит каждое её слово.       — Я всегда знала, что мы друг другу не подходим, — наконец говорит она. — Это было очевидно с самого начала. Он был эгоистичным, властным, вспыльчивым. Таким же, каким был ещё в Хогвартсе.       Спасибо Мерлину. Значит, не он один это замечал.       — Я пыталась с ним расстаться, — продолжает она. — Уже была готова. А потом... случился тот несчастный случай во время матча по квиддичу.       Драко не нужно ничего объяснять. Он и так знает.       — Ты почувствовала себя виноватой, — говорит он.       Она кивает.       — Ему нужна была помощь. Я осталась. А потом всё просто... становилось только хуже. Пока однажды он меня не ударил.       Драко морщится, стиснув челюсти.       — После этого пути назад уже не было. Я собрала вещи.       Он осторожно сжимает её пальцы.       — Но ты ведь не ушла. Что случилось?       Её рука едва заметно вздрагивает в его ладони. Она молчит на секунду дольше, чем следовало бы.       — Ты.       У него перехватывает дыхание.       Погоди. Неужели это тот самый момент? Неужели сейчас она наконец признается, что испытывала к нему чувства ещё в Хогвартсе?       Она поднимает на него взгляд, ее глаза смягчаются. Его Драко сбивается с ритма.       — Из-за твоих навыков в зельеварении, — невозмутимо добавляет она.       Левая титька Мерлина.       Совсем не туда, как он надеялся, вёл этот разговор.       — Моим главным приоритетом всегда были родители и попытки снять заклятие, — продолжает она так, будто только что не разбила вдребезги его хрупкие надежды. — Когда я услышала, что в больнице Святого Мунго появился новый зельевар, очень талантливый, как говорили, я решила остаться ещё немного. Дать этому последний шанс.       Что ж. Это ранит сильнее, чем должно.       — И я тебя подвёл, — тихо говорит он.       — Нет. — Она даже не даёт ему договорить. — Мы уже это обсуждали. Ты не подвёл меня. Ты создал противоядие к необратимому заклятию. Меньше чем за восемь месяцев. Это...       Она умолкает, и её глаза начинают сиять.       — Это неслыханно, — произносит она с искренним восхищением.       Драко тяжело сглатывает. Ком в горле начинает раздражать. Он не заслуживает её похвалы — совсем — но к чёрту, он её примет. Нет смысла делать вид, будто он выше комплиментов, которые они исходят от неё.       Ещё один вопрос. Он прожигает ему мозг с тех самых пор, как он заметил, что она строчит то письмо. То самое, которое сделал вид, будто не заметил.       — И... там, в доме. В Мельбурне. — Его голос звучит непринуждённо. Слишком непринуждённо. — Что ты написала Уизли?       Она может сказать это. Что всё ещё любит Уизли. Что это всего лишь временная пауза.       Если уж совсем драматизировать, это его убьёт. Или, по крайней мере, выпотрошит изнутри. Ему нужно знать.       — Что в этот раз я к нему не вернусь, — отвечает она. — Никогда.       Он замирает.       Она смотрит прямо на него. Не отводит взгляда. Решительно.       Он смотрит на неё.       Она смотрит в ответ.       Он смотрит ещё пристальнее.       А потом резко вскакивает на ноги и хлопает в ладоши, словно у него в груди кто-то щёлкнул выключателем.       — Великолепно! — объявляет он, разворачиваясь на пятках. — Тогда на ужин паста?       Он решительно направляется к плите, распахивая шкафчики с видом человека, который только что заново родился. Достаёт пачку ригатони. Единственное, что он способен приготовить, не спалив всё вокруг.       Он берёт кастрюлю и начинает наполнять её водой.       — До пляжной вечеринки осталось два часа, так что пошевеливайся, Грейнджер. Иди выбери вино и надень что-нибудь красивое.       Вообще-то он хотел сказать «менее красивое», потому что её белый купальник, пожалуй, самая красивая вещь, которую ему доводилось видеть.       Она смеется, тихо и звонко.       — Ладно. Возьму ту хорошую бутылку.

***

      Итак. Одна бутылка вина превратилась в две.       Что оказалось одновременно катастрофической ошибкой и лучшим решением за весь вечер.       Ошибкой, потому что они умудрились пройти целый километр не в ту сторону, прежде чем поняли, что не могут аппарировать — слишком много алкоголя, слишком мало координации — в итоге им пришлось пройти в общей сложности три километра. Одна мысль об этом уже утомляет Драко, особенно после его короткой утренней пробежки. (то есть едва ли пятнадцатисекундной).       Но всё же это оказалось настоящим благословением.       Потому что пьяная Грейнджер означает неустойчивую Грейнджер, а поддерживать её становится благородной миссией, которую он с радостью берёт на себя. Она не раз оступается, и он не всегда успевает её поймать, так что в итоге они оба оказываются в песке, смеясь и обвиняя друг друга в саботаже.       К тому моменту, как они добрались, вечеринка была уже в самом разгаре. И, к счастью, они оказались не единственными, кто был слегка навеселе.       — Ох! — охает Грейнджер, прижимая ладони ко рту так, будто только что открыла новую луну. — Да это же рождественская пляжная вечеринка!       Буквально. На дворе середина декабря.       Драко никогда раньше не участвовал в этой магловской традиции, хотя она подозрительно напоминала Йоль.       По песку тут и там стояли искусственные сосны, припорошённые блёстками, которые тут же прилипли к его рубашке. На одной из них мигала гирлянда в форме снежинок, хотя на улице, чёрт побери, было двадцать семь градусов. У моря потрескивал большой костёр. Красные и зелёные бумажные фонарики покачивались на гирляндах, натянутых между воткнутыми в песок досками для сёрфинга.       Красный и зелёный.       Цвета их факультетов.       Его и её.       Он не сентиментален, но, кажется, эта нелепая магловская традиция начинает ему нравиться.       А вот что ему совсем не нравится, так это то, что, похоже, каждый парень на этой вечеринке замечает Грейнджер. Видимо, слегка загорелая, растрёпанная ветром Гермиона в магловских джинсовых шортах и с разрумянившимися от вина щеками приходится по вкусу абсолютно всем.       — Вы всё-таки пришли!       Появляется Мистер Утренние Мускулы. Он обнимает Грейнджер — слишком долго, по мнению Драко — поэтому тот обнимает её за талию и притягивает к своему правому боку.       Исключительно в профилактических целях. По дороге сюда она споткнулась как минимум три раза.       — Рад вас видеть, Крэмптон, — невозмутимо говорит Драко, протягивая левую руку, единственную, которая сейчас не занята Гермионой. Рукопожатие получается слегка неловким, но от этого не менее угрожающим.       — Вообще-то Кэмерон, — всё так же улыбаясь, поправляет мужчина.       — Точно, моя ошибка. Клэптон.       Он уводит Грейнджер прежде, чем она успевает заметить оскорбление. Но она и не замечает. Она слишком пьяна, чтобы уловить этот мелочный собственнический выпад Драко... и, если честно, он совершенно об этом не жалеет.       Ночь продолжается, сливаясь в череду танцев, выпивки и редких попыток Драко выпытать у Грейнджер, где находится заповедник Жемчужных Снитчей. Его запас зелья от похмелья остался в фургоне, но он уже представляет себе жизнь, в которой ему больше не придётся полагаться на него, имея всего одно-единственное перо. Он смог бы пить сколько душе угодно.       К счастью, магловские игры с выпивкой помогают ему хоть немного протрезветь. Потому что, как и во всём в жизни, Драко Малфой превосходит всех. Пить ему приходится редко.       Грейнджер? Не особо.       К этому моменту это уже замкнутый круг: она проигрывает, поэтому пьет. Пьет, поэтому проигрывает еще больше. И, без всяких сомнений, стремительно катится к полному и грандиозному беспамятству.       А пьяная Грейнджер еще и бродячая Грейнджер.а сегодняшний вечер она исчезает уже в четвёртый раз. Когда он наконец снова её замечает, она сидит верхом на металлической бочке, болтая ногами в воздухе, с пластиковой трубкой во рту, пока толпа скандирует: «Пей! Пей! Пей!». Двое парней придерживают её за ноги, обхватив ладонями её бёдра.       Драко это совсем не нравится.       Он уже на полпути к тому, чтобы решительно подойти и снять её с бочки, придерживая за бёдра, когда чья-то рука ложится ему на плечо. Женщина. Ещё одна.       Так происходит весь вечер: чересчур восторженные женщины буквально вешаются на него, распуская руки. Ещё в Лондоне — в своей прежней жизни, как он всё чаще её теперь называет — ему бы это внимание понравилось. Возможно, он бы даже охотно его поощрил. Но сейчас? Все они одинаковые. Одинаковые духи. Одинаковый смех. Одинаковые пустые, голодные глаза. Во всех не хватает чего-то одного. Одной очень важной детали. Размером с Гермиону.       И вообще, он занят важной миссией, неужели они не видят? И каждый раз, когда очередная женщина к нему прикасается, Грейнджер будто растворяется в воздухе. Его терпение уже на исходе.       — Как тебя зовут, красавчик? — мурлычет женщина с сильным акцентом. Определённо туристка. Её пальцы уже тянутся к его волосам.       — Прошу прощения, — говорит он, перехватывая её запястье на полпути. До его волос ей прикасаться строго запрещено. Такое позволено только одному человеку, а она сейчас висит вверх тормашками на бочке. — Мне нужно идти.       Он снова оборачивается и...       Её нет.       Опять.       Пятое исчезновение. Он уже практически превратился в поисковый отряд.       Хотя... считается ли это исчезновением, если исчезнувшая даже не знает, что за ней следят? Семантика.       Он пробирается сквозь толпу и — лишь наполовину шутя — начинает подумывать, не завербовать ли нескольких добровольцев для Великих Поисков Грейнджер. Но как раз когда он уже собирается сдаться, наконец замечает её.       Она уходит. Или, по крайней мере, пытается.       Он трусцой бросается за ней и без труда догоняет. Ну, относительно без труда. Его лёгкие с этим категорически не согласны. На сегодня физических нагрузок уже более чем достаточно.       — Ку... — выдыхает он с хрипом. Мерлин, как же унизительно. — Куда ты идёшь?       — Обратно к фургону, — отвечает она на удивление твёрдо, если учесть, что её ноги шатаются, как у новорождённого жирафа. — Можешь оставаться. Уверена, одна из твоих дамочек с радостью приютит тебя на ночь.       Что?       — Грейнджер, — невозмутимо произносит он, — это море.       Она взвизгивает, когда волна подхватывает один из её шлёпанцев и уносит его в океан.       — Угххх... — стонет она, плюхаясь на песок и утыкаясь головой в колени, будто пытается сложиться так, чтобы совсем исчезнуть.       Драко выплескивает свое жалкое пиво и быстро колдует «Агуаменти» в бумажный стаканчик, проверяя, не смотрит ли кто. И действительно. Все либо слишком пьяны, либо слишком заняты.       — Держи. — Он протягивает ей воду.              Она жадно выпивает её, а он садится рядом.       — Серьёзно, — бормочет она, кивнув подбородком в сторону вечеринки, которая теперь кажется лишь размытым пятном звуков и мерцающих огней. — Я вполне могу сегодня поспать одна. Что, уже... сколько... три недели? Для тебя, наверное, новый рекорд.       Она поджимает губы так, что это выглядит одновременно осуждающе и почему-то мило.       Хм. Значит, пьяная Грейнджер ещё и язвительная Грейнджер. Учтём.       Не то чтобы его это задело. Потому что, да, если уж говорить объективно, три недели без секса для него действительно рекорд. Но дело ведь совсем не в этом.       — К чему всё это? — спокойно спрашивает он.       — Забудь.       И она снова поднимается на ноги. Мерлин всемогущий.       Попытка побега номер шесть.       По крайней мере, теперь она идёт в правильном направлении. Правда, уже в одном шлёпанце.       О, хотя нет. Второй шлёпанец рвётся и остаётся в песке. Она несколько секунд обиженно смотрит на него, потом бросает и продолжает упрямо шагать босиком к фургону, петляя не меньше прежнего.       Драко вздыхает, поднимает брошенный шлёпанец, быстро произносит Репаро, затем Геминио. После этого догоняет её лёгкой трусцой и опускается перед ней на одно колено.       — Ногу, — говорит он.       Она фыркает, но для равновесия крепко кладёт руки ему на плечи. Очень крепко. Что его совершенно не смущает. Надеть на неё шлёпанцы оказывается сложнее, чем ожидалось, главным образом потому, что Грейнджер качает из стороны в сторону, словно они плывут на лодке по бушующему морю.       — Это два левых шлёпанца, — замечает она.       — Я надеялся, что ты слишком пьяна, чтобы это заметить. — Он выпрямляется, стряхивая песок с ладоней. — Итак. Есть какая-то особая причина, по которой сегодня вечером ты решила назвать меня шлюхой?       Она скрещивает руки на груди, выпячивает нижнюю губу и едва не топает ногой, как ребенок. Если честно? Умилительно.       — Я не осуждаю тебя за распущенность, — огрызается она. — Я говорю, что... — Она умолкает и смотрит на свои пальцы, явно собираясь считать. — Кажется, мне не хватит пальцев, чтобы пересчитать, сколько раз я видела, как ты уходил из паба с новой девушкой.       Оу.       Она замечала?       От мысли, что она уделяла ему столько внимания, у него в груди что-то сдвинулось. К этому приятному ощущению тут же примешивается другое, куда более острое... сожаление. Он скрывает его за ухмылкой.       — Ревнуешь?       — Н-нет! — запинаясь, выпаливает она, словно он только что сморозил величайшую глупость. Но её щёки всё же слегка розовеют, ровно настолько, чтобы ему в голову закралась совершенно нелепая мысль: а вдруг она и правда ревнует?       — То есть... ты, считай, перевстречался со всем Святым Мунго. Ну... почти. Кроме...       — Кроме?       Он спрашивает только потому, что совершенно не понимает, к чему она клонит. И, если уж на то пошло, он не встречался со всем Святым Мунго. Технически он вообще ни с кем не встречается.       — Кроме...       — Кроме кого, Грейнджер?       — Меня!       Её ответ обрушивается на повисшую тишину, словно удар. Он просто смотрит на неё с приоткрытым ртом, наверное, достаточно широко, чтобы туда залетело одно из тех австралийских насекомых размером с чёртову птицу. Её? То есть она хотела, чтобы он пригласил её на свидание, и теперь злится, что не попала в список? От одной мысли, что она поставила себя в один ряд с этой вереницей поверхностных, ничем не примечательных интрижек, у него внутри всё болезненно сжимается.       Она права... она и есть исключение. Просто совсем не по той причине, о которой, вероятно, думает.       И тут она снова срывается с места, бросаясь к фургону и неловко возясь с замком. Он идёт за ней.       — Ты была несвободна, — говорит он, когда они оказываются внутри. Это вырвалось куда резче, чем он хотел.       Но... она что, очень кстати забыла, что все то время, пока они работали вместе, была помолвлена с Уизли?       Да, окно возможностей было. Несколько месяцев после суда, после того как она вступилась за него перед Визенгамотом. Неделя за неделей они оба оставались любимыми и самыми завидными холостяками по версии «Ведьмополитена».       Но тогда он был лишь пустой оболочкой, ожидавшей, когда всё снова рухнет. Ко всему относился спустя рукава. Убежденный, что они найдут, что еще на него повесить, и снова посадят.       Поэтому он отвлекался на женщин, которые ничего для него не значили. С теми, с кем можно было попрощаться на следующее утро и больше никогда не увидеться. К тому же он был уверен, что не заслуживает такую, как она. Не после всего, что случилось.       А потом, в свой первый рабочий день, она вошла в его лабораторию. Улыбнулась ему так, будто между ними было что-то большее, чем просто общая травма. И он был готов отказаться от всего ради одного-единственного свидания. Одного шанса.       Но она была несвободна.       И он думал, что она счастлива с этим Уизелом. Как же он ошибался. Теперь её страдания казались такими очевидными, будто не хватало лишь мигающих вывесок и громовещателя, адресованного таким идиотам, как он.       — Раньше тебя это не останавливало, — фыркает она, шаря рукой под сиденьем в поисках ручки, чтобы разложить раскладной диван в кровать. Во всяком случае, он предполагает, что именно этим она и занимается. Иначе он понятия не имеет, зачем ей стоять на коленях на полу.       — О, Мерлин. С этой моей репутацией пора заканчивать, — бормочет он.       Затем, неуверенно, боясь услышать ответ:       — Ты бы согласилась?       Он и сам не знает, зачем спросил... она пьяна, совершенно не в себе и, скорее всего, завтра ничего не вспомнит. Её ответ не должен иметь никакого значения. Но имеет.       Потому что, а вдруг это правда? А если бы он мог быть с ней еще тогда, несколько месяцев назад, стоило ему лишь спросить? Где-то глубоко в животе сворачивается тугой, горький клубок сожаления.       Она продолжает возиться с ручкой, терпит неудачу и театрально вздыхает, будто перед ней самая сложная задача на свете. Потом раздражённо фыркает, сдаётся и просто садится на пол, подняв на него взгляд.       В её глазах мелькает что-то... что именно, он никак не может понять.       — Согласилась бы, — говорит она, и уголки её губ изгибаются в той самой улыбке, с которой люди обычно собираются сделать какую-нибудь глупость.       Вот оно.       Что-нибудь совершенно глупое... например, свести его с ума одним лишь искушением.       Она распрямляет ноги и становится перед ним на колени, а ее большие карие глаза, как у лани, будто бросают ему вызов отказаться.       Каждая мышца в его теле напрягается.       Она приподнимается на коленях, опирается руками о его бёдра и проводит языком по губам, словно дикая львица, прекрасно знающая, чего хочет.       Оказывается, Пьяная Грейнджер еще и Чертовски-Смелая-Грейнджер. Он тяжело сглатывает.       — Знаешь... — произносит она, не сводя с него глаз. — В Хогвартсе я была в тебя немножко влюблена.       Его тело решает отключиться и уйти в короткое замыкание.       Трезвая Грейнджер никогда не сказала бы ничего подобного, а значит, он должен её остановить. Немедленно.       ...Как только поймёт, к чему всё это ведёт.       Потому что бесчестная часть его самого, та, что сейчас принимает решения где-то в районе его ширинки, намерена слушать её с самым пристальным вниманием.       — Даже когда ты был совершенно несносным засранцем, — добавляет она с тихим, хрипловатым смешком, а её тёплые пальцы продолжают блуждать и замирают именно там, где им совсем не следует, — всё, чего мне хотелось, это быть твоим другом.       Пряжка тихо звякает.       Салазар, помоги ему.       За то, что он сейчас собирается сделать, ему полагается награда. Овации стоя. Собственная карточка из шоколадной лягушки. Хоть что-нибудь, что увековечило бы самообладание, которое сейчас отчаянно борется со всеми его желаниями.       Но не так.       Только не тогда, когда она пьяна и бормочет признания так, будто они ничего не стоят. Не тогда, когда ему хочется, чтобы они что-то значили.       Поэтому он её останавливает.       Перехватывает её за запястье, поднимается на ноги и помогает подняться ей, решительно усаживая на диван, прежде чем она успеет совершить ещё одну катастрофическую ошибку. А это, откровенно говоря, очень даже вероятно.       Она плюхается на диван, надув губы. Волосы растрёпаны, руки и ноги безвольно раскинуты.       — Ты меня не хочешь? — хнычет она.       Да ради всего...       Он резко выдыхает через нос. И если вселенная ведет счет, пусть будет отмечено: это совсем не просто.       Он проводит рукой по волосам. Ещё никогда в жизни он не ненавидел себя так сильно.       — Слишком сильно, чёрт возьми, — бормочет он, взмахом палочки призывая два зелья от похмелья. — Вот. Выпей.       Он залпом осушает своё и протягивает ей второе.       Он залпом выпивает своё и протягивает ей второе.       — Я побуду снаружи. — Он поднимается на ноги, и голос звучит ровно, хотя напряжение в нём никуда не делось. — Если захочешь сделать вид, что ничего этого не было, просто выключи свет и ложись спать. Я больше не подниму эту тему. Никогда.       С этими словами он разворачивается, пока ещё не передумал. Потому что, если останется, уже не уверен, что продолжит принимать правильные решения.       Он стоит снаружи, жадно вдыхая прохладный ночной воздух и пытаясь успокоиться. Вернее, пытаясь урезонить собственный член, который до сих пор не желает смириться с его внезапным приступом нравственности.       Он меряет шагами их небольшую зону отдыха, нервно проводя пальцем по губам.       Он ведь мог пригласить её на свидание ещё тогда, много месяцев назад. И она бы согласилась. Он мог избавить её хотя бы от части того кошмара с Уизли. Мерлин, каким же трусом он был.       Теперь, когда благодаря её воспоминаниям он знает всё, легко чувствовать уверенность задним числом. Но тогда? Тогда он и представить не мог, что она вообще способна посмотреть в его сторону. И всё же... она говорила серьёзно? Или просто была пьяна и несла что попало? Может, завтра она вообще ничего не вспомнит. А может, вспомнит и просто сделает вид, что не помнит, после чего молча ляжет спать. Именно так, как он ей и предложил.       В фургоне гаснет свет.       Ну вот.       Что-то невидимое сжимает его сердце и не отпускает.       Его пальцы смыкаются на маленькой пластиковой безделушке в кармане, оставшемся сувенире с пляжной вечеринки, который он прихватил то ли в шутку, то ли поддавшись внезапному порыву. Он задумчиво вертит её между пальцами, думая, что, может быть... только может быть... покажет её Грейнджер и будет надеяться, что...       Пустые мечты. Право слово, смешно.       Он уже почти решает уйти к океану и окунуться в холодную воду, лишь бы остудить жар, всё ещё ползущий под кожей, когда за его спиной сдвигается дверь фургона.       Она выходит.       Лунный свет падает на неё так, будто сама луна решила показать её во всей красе. Теперь она стоит твёрдо. Взгляд ясный. И до невозможности прекрасная.       Она подходит к нему, ни на секунду не разрывая зрительного контакта. Гриффиндорская храбрость во всей красе. Её он узнает за милю. И сейчас она пылает во всю.       — Я не отказываюсь от своих слов, — говорит она ровным голосом. — В школе ты мне нравился. И... — Она запинается всего на мгновение, потом снова уверенно вскидывает подбородок. — Не уверена, что вообще когда-нибудь переставал.       Он моргает. Несколько секунд он способен только смотреть на неё.       Он ей нравится. До сих пор?       Воспоминания, конечно, показали ему достаточно, чтобы понять, какие чувства она испытывала к нему в Хогвартсе. Но ничего после. Он никогда не надеялся. Никогда не позволял себе даже предположить. Она ведь была с Уизли, ради Мерлина.       Он так и стоит с приоткрытым ртом, и тишина, должно быть, затягивается слишком надолго, потому что она начинает заметно нервничать.       — В любом случае, я не жалею, что сказала тебе, — торопливо произносит она, хотя голос становится ломким. — Но если тебе неловко... — Она делает шаг назад, явно смутившись. А он всё ещё стоит как полный идиот. Скажи хоть что-нибудь. Что угодно.       — Если ты захочешь уйти... я пойму.       Блять.       Неужели она правда думает, что всё это безответно? Что он остаётся рядом по какой-то другой причине, а не потому, что рядом она?       Он делает шаг вперёд. Она отступает. Он касается её подбородка, приподнимает его, и в её прекрасных глазах вспыхивает нервозность.       — Я никуда не уйду, — тихо говорит он. — Я именно там, где хочу быть.       Он опускает руку в карман, достаёт маленький предмет и накладывает заклинание левитации. Тот медленно поднимается вверх и зависает у них над головами.       — Смотри, что я украл.       Она поднимает взгляд. При виде пластиковой омелы её глаза широко распахиваются.       — На этот раз я не уйду, — говорит он, бережно обхватывая её лицо обеими ладонями.       — Ты помнишь? — выдыхает она.       — О таком трудно забыть.       Её губы приоткрываются в тихом, потрясённом «о», и он принимает это за разрешение. А может, даже за приглашение.       Он наклоняется к ней, и она словно тает в его объятиях, будто ждала этого так же долго, как и он. Технически так и было, но он ждал совсем по-другому: куда более одержимо, просто до полного безумия. Он крепко заключает ее в объятия, и когда их губы встречаются, это совсем не какая-то приукрашенная романтическая искра. Нет. Это чёртов взрыв внутрь. Будто их тела так долго существовали на пределе, что наконец не выдержали и рухнули друг в друга под тяжестью слишком долго сдерживаемых чувств.       И Мерлин, почему... почему они так долго ждали, если для счастья достаточно было всего лишь поцелуя?       Как же ему хочется, чтобы у неё всё ещё был этот чёртов Маховик времени. Он бы украл его, вернулся на шестой курс, в тот самый момент, когда оставил её одну под омелой. Только для того, чтобы отвесить своему шестнадцатилетнему «я» хорошую затрещину за такую невероятную глупость. А потом отправился бы ещё дальше назад, в поезд первого курса. Принял бы её дружбу. По-настоящему принял. А не отделался той показной вежливостью, которую тогда ей предложил.       Держал бы Поттера и Уизела подальше. Защитил бы её от одиночества, жестокости, от всех тех лет, когда её не замечали.       И, возможно... возможно, тогда дружба действительно смогла бы перерасти во что-то большее.       И Салазар, как же чудесно было бы целовать её в Большом зале, среди книжных стеллажей библиотеки или в каком-нибудь укромном коридоре... как же это было бы прекрасно.       Но теперь она здесь, в его объятиях. И это? Это значит всё.       Под его осторожным напором её губы медленно приоткрываются, и его язык скользит внутрь, находя её. Пальцы зарываются в её кудри. Она шумно вдыхает прямо ему в губы, дико, прерывисто, и он не может сдержать звук, застрявший у него в горле, наполовину желание, наполовину изумление.       Её пухлые губы невероятно мягкие, дыхание пьянящее и сбивчивое, а его пальцы крепче сжимают её волосы, словно он до смерти боится, что она исчезнет.       Разница в росте начинает создавать проблемы: она стоит на цыпочках, он согнулся едва ли не пополам. Но перестать целовать её он не может. И не хочет. Он готов делать это вечность.       Он чуть меняет положение, наклоняя голову, чтобы углубить поцелуй, но шея начинает затекать, и, если честно, вечность начинает казаться физиологически непрактичной.       Поэтому он мягко подталкивает её назад, шаг за шагом ведя к столу для пикника. Она упирается в его край и тихо ахает, но не отстраняется. Наоборот, тянется к нему, цепляясь пальцами за воротник его рубашки, и он подхватывает её, приподнимая ровно настолько, чтобы усадить на стол.       Идеальная высота.       Он осторожно разводит её ноги в стороны, чтобы подойти ближе, и его ладони скользят вверх по её бёдрам. Несмотря на тёплый ночной воздух, по её коже пробегают мурашки. Он обнимает её за талию и притягивает к себе, крепко удерживая. Их губы размыкаются и снова находят друг друга, нежные, жадные, полные томления, пока она не прерывает поцелуй и не отстраняется.       Его взгляд тут же панически ищет её взгляд. Слишком много? Слишком быстро? Идиот.       Но вместо этого она, сбивчиво дыша, с едва уловимой тревогой в голосе, спрашивает:       — Ты правда не уйдёшь?       Он судорожно выдыхает, ненавидя саму мысль, что ей вообще приходится об этом спрашивать. Но понимает почему. Потому что причина этому он сам. Вечно уходил. Вечно давал ей повод ожидать от него худшего.       — Пока ты хочешь, чтобы я был рядом, я останусь.       Она издаёт тихий звук, в котором смешиваются смех и облегчение, и прежде чем он успевает сказать что-то ещё, снова притягивает его к себе.

***

      Они почти не спали. Большую часть ночи они проговорили, в основном говорил он, объясняя, почему много лет назад оставил её одну под омелой. Как решил, что лучше держаться от неё подальше, оборвать ту хрупкую нить, что только начала между ними возникать. Как тогда считал — да и сейчас, если быть честным, всё ещё считает — что близость с ним сделала бы её лишь очередной мишенью.       Те несколько часов, что им всё-таки удалось поспать, они провели, крепко обнявшись. И на этот раз уже не только ради тепла.       Поэтому, когда тихое постукивание вырывает его из сна, а Грейнджер всё ещё крепко свернулась у него под боком, первым его порывом становится обматерить того, кто посмел его разбудить.       Десять утра, сообщает заклинание Темпус, которое он накладывает, едва приоткрыв один глаз.       Какого чёрта они вообще умудрились проспать так долго в этой металлической духовке на колёсах, он не понимает. Хотя... вот оно что. Достаточно одного взгляда в окно. Пасмурно. Спасительная прохлада.       И тем же самым взглядом он замечает то, что вообще его разбудило.       В окне прямо перед ним появляется лицо в форме сердечка и пара острых чёрных глаз, которые смотрят на него настойчиво и безразлично.       Сова.       Восточная травяная сова, позже непременно поправит его Грейнджер.       Ему следовало среагировать быстрее... прогнать эту проклятую птицу в ту же секунду, как проснулся.       Потому что в клюве у неё письмо. Адресованное ей.       И когда она ломает печать и разворачивает пергамент, Драко успевает увидеть ровно столько, чтобы понять: надо было сжечь эту чёртову штуку. Письмо. Не птицу, разумеется.       «Поэтому я хочу спросить тебя... можем ли мы встретиться и поговорить?       Я скучаю по тебе.       Рон. — xxx —»