A draw is impossible | Ничья невозможна

      Выйдя из школы, Шарль с наслаждением вдохнул прохладный воздух. Уроки давно закончились, большинство учеников уже разбежались по домам, и школьный двор был пуст и тих. Монегаск поправил на плече тяжёлый рюкзак, набитый целой горой учебников на выходные, и решительно зашагал по тротуару к выходу со школьной территории. Ему хотелось как можно скорее добраться до своей уютной комнаты и забыть этот день, словно дурной сон. Но не успел он сделать и десяти шагов, как услышал позади размеренный, знакомый звук шагов. Шарль резко затормозил, развернулся и с раздражением посмотрел на Макса. Блондин шёл следом, засунув руки в карманы темной куртки. — Не ходи за мной, — сказал Шарль, выставив вперёд ладонь, словно возводя невидимую преграду. Макс остановился. Выражение его лица осталось таким же невозмутимым. — Я не иду за тобой, — спокойно ответил он, слегка кивнув в сторону городских улиц. — Мы живём в одном дворе, если ты вдруг забыл. Шарль стиснул зубы. Конечно, он не забыл. Окно напротив было его личным ежедневным напоминанием. Он ничего не ответил — лишь фыркнул, развернулся и прибавил шагу, пытаясь оторваться от Макса. Но голландец без видимых усилий сохранял дистанцию в несколько метров, маяча за спиной Леклера, словно мрачная, неотвратимая тень. На автобусной остановке было пусто. Шатен демонстративно встал у самого края скамейки, отвернувшись в сторону дороги. Он всматривался вдаль, выискивая нужный номер автобуса, и изо всех сил старался делать вид, будто Макса не существует. Макс остановился под навесом, прислонившись плечом к рекламному баннеру, и — Шарль чувствовал это даже спиной — снова смотрел на него. Этот тяжёлый, неотрывный взгляд словно прожигал дыру между лопатками, заставляя монегаска нервно переминаться с ноги на ногу. Наконец из-за угла показался красный автобус. Он притормозил у бордюра, и его двери с шипением открылись. Внутри было полно людей: наступил вечерний час пик, уставшие взрослые возвращались с работы. Шарль, пытаясь заскочить первым, чтобы не оказаться рядом с Максом, быстро шагнул на подножку и достал из кармана куртки ученический проездной. Он уверенно приложил пластиковую карточку к валидатору. Вместо привычного зелёного света и короткого звукового сигнала терминал издал неприятный, протяжный звук и мигнул красным. «Недостаточно средств», — гласила надпись на маленьком дисплее. Сердце Шарля словно провалилось куда-то в желудок. Он уставился на терминал, отказываясь верить своим глазам. Он не понял почему «недостаточно»: мама пополнила карту в понедельник, и денег должно было хватить как раз до пятницы. Тут Леклер вспомнил, как стоял в буфете и смотрел на витрину, где лежал последний, невероятно аппетитный шоколадный эклер с заварным кремом. После напряжённого урока математики ему так сильно захотелось сладкого, что он, совершенно забыв обо всем, потратил на него больше денег, чем следовало. Кровь прилила к лицу Шарля, окрасив щёки и уши в пунцовый цвет. Водитель, крепкий мужчина с густыми усами, нетерпеливо постукивал пальцами по рулю. — Ну что, парень? — сказал он. — Либо плати наличными, либо выходи. Ты сбиваешь график. Люди в салоне недовольно заворчали. Шарль похлопал себя по карманам джинсов, прекрасно зная, что наличных у него нет. Ни единой монетки. Ему пришлось бы выйти и идти пешком через полгорода с тяжёлый рюкзаком — в сумерках, и всё это на глазах у Макса Ферстаппена. Это был сокрушительный провал. Унижение, которое трудно было представить хуже. Шарль уже опустил голову и сделал шаг назад, к выходу, когда внезапно из-за его плеча появилась рука. Пальцы с небольшими шрамами держали синюю карту. Рука уверенно прижала пластик к валидатору. Терминал замигал зелёным светом, списывая деньги. Шатен замер, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он медленно повернул голову. Макс стоял прямо за ним, так близко, что Шарль почувствовал запах стирального порошка, исходящий от его одежды. — Проходи, — коротко скомандовал Макс, положив карту в карман и слегка толкнув Шарля в плечо, заставив его пройти дальше в салон. Он подчинился на чистом рефлексе, протиснувшись сквозь толпу пассажиров в заднюю часть автобуса. Его мозг пытался понять, что произошло. Зачем Макс это сделал и почему заплатил за него. В голове монегаска не было места для простой взаимопомощи. Если Макс что-то делает, значит, в этом есть скрытый смысл. В итоге они оказались зажаты в самом конце салона, у задней двери. Автобус резко дернулся, отъезжая от остановки, и Шарль, потеряв равновесие, был вынужден ухватиться за вертикальный поручень. Секундой позже Макс схватился за тот же поручень — чуть выше руки зеленоглазого. Шарль поднял голову, с подозрением глядя на блондина. — Зачем ты это сделал? — прошипел он, стараясь, чтобы окружающие не услышали. Голос его дрожал от смеси возмущения и неловкости. — Чтобы мы не торчали на остановке еще полчаса из-за тебя, — невозмутимо ответил Макс, глядя в окно поверх головы Шарль. — Не ври мне, — Шарль прищурился, чувствуя себя загнанным в ловушку. — Ты хочешь, чтобы я был тебе должен? Хочешь, чтобы я зависел от тебя? Чтобы при каждом удобном случае напоминать мне об этом жалком билете? Макс наконец опустил взгляд на покрасневшее лицо монегаска. В его голубых глазах мелькнуло что-то странное, что-то тяжелое. — Мне не нужны твои долги, — сказал Макс с пугающей серьёзностью. — Я просто хочу, чтобы ты поехал домой. Со мной. Слова Макса, перекликавшиеся с его прежним безумным заявлением, заставили сердце Чарльза пропустить удар. Со мной. Это прозвучало не по-дружески, а как подтверждение некого невидимого права собственности, которое Макс сам себе придумал. По спине Шарля пробежал холодок. Он отвернулся, закусив губу и уставившись в пол. В понедельник он вернет ему эти проклятые деньги, чтобы между ними не осталось никакой связи. Автобус был набит битком. На остановках продолжали заходить люди, и толпа безжалостно прижимала мальчиков друг к другу. Шарль стоял спиной к окну, зажатый между плотным мужчиной с портфелем и Максом. Голландец, будучи шире в плечах, стоял уверенно, защищая Шарля от напора толпы, но при этом находясь неприлично близко. Дорога была неровной. На каждом светофоре автобус дёргался, а на каждой выбоине — подпрыгивал. Тяжелый рюкзак, давивший на плечи Шарля, постоянно смещал его центр тяжести. Каждый раз, когда автобус тормозил, монегаска неумолимо тянуло вперёд — прямо на Макса. При очередной резкой остановке он снова не удержался, рука скользнула вверх по гладкому металлу поручня, и пальцы с силой уперлись в костяшки Макса. Кожа Макса была тёплой, почти горячей. Этот внезапный физический контакт ударил Шарля, словно разряд статического электричества. Он отдернул руку так быстро, будто соприкоснулся с открытым пламенем, и поспешно перехватил поручень ниже. Но через пару минут ситуация повторилась. Автобус круто повернул, и Шарля качнуло в сторону. Его рюкзак задел чьи-то колени, и монегаск, спасаясь от падения, снова инстинктивно схватился за поручень; на этот раз его мизинец плотно прижался к большому пальцу Макса. В этот раз Леклеру не удалось мгновенно отдернуть руку. На долю секунды он замер. Он почувствовал твердость пальцев Макса, его спокойную, уверенную хватку. Макс не сдвинул руку ни на миллиметр. Он не попытался убрать пальцы, не попытался увеличить дистанцию. Казалось, он ждал этой близости, принимая её как нечто естественное и неизбежное. Шарль поднял испуганный, растерянный взгляд и встретился с глазами Макса. Блондин смотрел на него в упор. В этом взгляде не было ни насмешки, ни злорадства. В нем читалось обещание. Ты будешь моим. Шарль судорожно выдохнул, резко отдернул пальцы и обеими руками вцепился в лямки рюкзака, решив, что лучше уж упасть на пол, чем позволить себе ещё хоть одно прикосновение. Он прижался к окну, чувствуя спиной холодное стекло, и принялся мысленно считать остановки до своего дома. Эта поездка, обычно занимавшая пятнадцать минут, теперь казалась ему бесконечной. И хуже всего было то, что Леклер злился не только на Макса, но и на самого себя, ведь его щеки продолжали гореть от прикосновения этого невыносимого голландца. Как только на нужной остановке с громким шипением открылись двери автобуса, шатен выскочил наружу, словно за ним гналась стая диких псов, даже не оглядываясь. Он лишь крепче сжал лямки рюкзака и почти бегом направился к своему подъезду, мечтая поскорее скрыться за дверью. Макс вышел следом, ступив на асфальт, и остановился на тротуаре, засунув руки в карманы куртки. Он стоял и молча смотрел вслед убегающему Шарлю. В памяти голландца всё ещё жгло ощущение того случайного, мимолётного касания пальцев на столбе. Он помнил, как Шарль вздрогнул, как расширились его зелёные глаза и как он испуганно отдёрнул руку — словно от удара током. Шарль боялся его. Боялся его слов, его присутствия, его спокойствия. Макс прекрасно это понимал, но отступать не собирался. Дождавшись, пока фигура в светлой куртке наконец скроется за массивной дверью соседнего дома, Макс медленно выдохнул, развернулся и направился к своему подъезду. С каждым шагом, приближавшим его к квартире, тяжесть в груди нарастала. Макс тихо закрыл входную дверь, стараясь не щелкнуть замком, и начал снимать куртку. В этот момент из кухни в прихожую вышел Йос. Отец скрестил руки на груди и прислонился плечом к дверному косяку, впившись в сына тяжёлым взглядом. Макс инстинктивно выпрямился и опустил глаза, ожидая начала допроса. Но взгляд Йоса, скользнувший по лицу сына, вдруг резко остановился на его ногах. Он совсем забыл про обувь. На носках его некогда безупречно чистых светлых кроссовок зияли ярко-алые пятна, въевшиеся в ткань и резину. — Что у тебя на обуви? — голос Йоса звучал низко и хрипло. Макс сглотнул ком, подступивший к горлу. Лгать было бессмысленно, но вдаваться в подробности означало признать, что он не смог удержать ситуацию под контролем. — Это краска, — коротко и максимально ровно ответил Макс, глядя прямо перед собой на пустую стену. — Мы делали проект на уроке, и банка опрокинулась. Лицо Йоса исказилось гримасой брезгливого презрения. Он шагнул вперёд, нависая над сыном. В воздухе повеяло алкоголем, исходившим от мужчины. — Краска? — прошипел отец, и его голос сорвался на угрожающее рычание. Ты заявился домой похожим на клоуна, который валялся в мусорном баке, — и всё это из-за какой-то детской поделки? Ты позволяешь себе быть неуклюжим идиотом, который портит вещи, купленные на мои деньги? Макс молчал, крепко стиснув зубы. Любое оправдание сейчас подействовало бы как бензин, выплеснутый в огонь. — Лучше бы это была кровь, — процедил мужчина. — Если бы ты вернулся домой в крови, это значило бы, что ты дрался и стоял на своём. Что ты не слабак. А это… — он с отвращением кивнул на кроссовки. — Это клеймо неудачника, который даже банку на столе удержать не может. Не дав сыну ни секунды, чтобы осознать эти чудовищные слова, Йос резко схватил Макса за воротник рубашки, с силой дёрнул на себя и швырнул в сторону приоткрытой двери ванной. Мальчик не удержал равновесия. Он споткнулся о порог и с глухим стуком рухнул на жесткий кафельный пол, больно ударившись плечом и коленом о край ванны. — Пока эти кроссовки не станут идеально белыми, ты отсюда не выйдешь, — рявкнул Йос, нависая в дверном проеме. — Будешь тереть их хоть всю ночь, если понадобится. А если завтра утром я увижу хоть одно маленькое красное пятнышко — наказание будет суровее. Дверь ванной с грохотом захлопнулась, с той стороны щелкнула задвижка. Кафель холодил сквозь джинсы. Макс медленно сел, подтянув колени к груди. Плечо ныло от удара. Макс заставил себя подняться. Он включил воду, стараясь не шуметь и не провоцировать отца на новый приступ ярости. Под раковиной он нашёл старую зубную щетку, кусок хозяйственного мыла и флакон едкого чистящего средства. Он снова сел на пол, поставил перед собой кроссовок и принялся тереть. Мыльная пена быстро окрасилась в розовый цвет. Масляная краска въелась в пористую резину намертво. Макс тер с исступлением, до боли в пальцах, стирая щетину зубной щетки. Едкий химический запах резал глаза, заставляя их слезиться, но он не останавливался. Шли часы. В квартире стояла полная тишина — отец давно спал. А Макс все сидел на полу в ванной. Спина затекла, руки дрожали от напряжения, пальцы покраснели и сморщились от холодной воды. Но пятна сходили мучительно медленно. Чтобы не сойти с ума от изнеможения и боли, Макс заставлял себя думать. И мысли его, словно стрелка компаса, неизменно возвращались к одному человеку. К Шарлю. Макс вспоминал его возмущенный голос в мастерской. Вспоминал, как смешно морщился нос Шарля, когда тот злился. Вспоминал тот электрический разряд, пробежавший между ними при случайном касании пальцев в автобусе. Шарль был воплощением всего того, чего был лишён Макс. Шарль был ярким, живым, эмоциональным. Он мог позволить себе ненавидеть, кричать и убегать. «Ты будешь моим», — эта мысль пульсировала в висках в такт каждому движению щетки. Макс с силой втирал мыло в красное пятно. Он злился на Шарля за то, что тот стал причиной этого наказания, но в то же время монегаск был его единственной опорой. Единственным, ради кого стоило терпеть эту боль.

***

      Понедельник начался для Шарля с тяжёлого чувства неловкости, которое лишь усилилось, когда Пьер наконец вернулся в класс. Гасли, пропустивший все пятничные события из-за визита к врачу, узнал о случившемся от одноклассников в первые же десять минут большой перемены. Школьные слухи распространялись со скоростью лесного пожара, и история о том, как Леклер и Ферстаппен разгромили мастерскую, залили всё красной краской и остались по приказу мистера Алонсо на генеральную уборку, уже обросла кучей нелепых подробностей. Когда Шарль попытался мрачно объяснить другу, что всё было совсем не так и что этот невыносимый голландец просто довёл его, Пьер не сдержался. Он запрокинул голову и расхохотался на весь коридор. — Жаль, что меня там не было, — выдавил Гасли сквозь смех, вытирая выступившие слезы. — Я бы отдал все свои карманные деньги, лишь бы увидеть, как ты моешь полы шваброй вместе с Ферстаппеном!» — Это не смешно, — обиженно буркнул Шарль, скрестив руки на груди и отвернувшись к окну. — Он испортил мне весь день. Из-за него у нас теперь неуд за проект. — Вы как два кота, которые вечно грызутся друг с другом, — заметил Пьер, продолжая улыбаться и пиная попавшийся под ногу ластик. — Стоит вам оказаться в одной комнате, как шерсть дыбом встаёт. Честное слово, Шарль, тебе нужно либо подраться по-настоящему, либо подружиться. А то весь класс уже смотрит на вас как на бесплатное цирковое представление. Слова Пьера о котах задели Шарля за живое. Он вовсе не был каким-то там котом и уж точно не собирался делить пространство с Ферстаппеном. Но больше всего монегаска терзали мысли о той злосчастной проездной карточке. Все выходные он только и думал о том, как Макс заплатил за него в автобусе. Для гордого Шарля это было сродни личному оскорблению. Оказаться в долгу у своего главного врага — что может быть хуже? В субботу он попросил у мамы карманные деньги авансом и лично проверил баланс карты через терминал на станции. Когда прозвенел последний звонок, возвещавший об окончании урока, Шарль запихнул учебники в рюкзак с такой скоростью, что чуть не порвал обложку тетради по французскому. — Эй, Кальмар, ты куда летишь? Мы же хотели зайти в магазин за наклейками, — в недоумении крикнул ему вслед Пьер, который как раз застёгивал свой портфель. — Извини, Пьер, давай завтра, — крикнул на бегу Шарль, лавируя между партами. Он выскочил из класса, оставив друга в полном замешательстве. Монегаск помчался по школьному коридору, маневрируя между учениками, пока не заметил впереди знакомую макушку. Макс шёл своей привычной спокойной походкой, никуда не спеша и закинув рюкзак на одно плечо. Шарль замедлил ход, держась на небольшом расстоянии, но, как только они вышли на школьный двор, намеренно прибавил шагу, чтобы оказаться на автобусной остановке чуть раньше. Автобус подъехал почти сразу. Леклер, тяжело дыша после быстрого бега, первым взлетел по ступенькам. Краем глаза он заметил, что Макс поднимается следом. Шарль резко развернулся, буквально преградив голландцу путь у валидатора. Не успел Макс потянуться к карманам, как зеленоглазй с торжествующим видом схватил свою карту и с силой прижал к экрану терминала. Раздался короткий чистый сигнал, и загорелась зелёная галочка. Шарль быстро нажал кнопку на экране, выбирая оплату за второго пассажира, и снова приложил карту. Снова раздался одобрительный звуковой сигнал. Макс остановился на второй ступеньке. Он вопросительно приподнял бровь, глядя на тяжело дышащего монегаска. На лице голландца не было ни гнева, ни раздражения — скорее, лёгкое удивление. — Один — один, — выдохнул Шарль, глядя в невозмутимые голубые глаза. Он постарался придать своему голосу как можно больше уверенности и независимости. — Мы квиты, Ферстаппен. Макс ничего не ответил. Он лишь едва заметно дернул уголком губ — словно эта сцена показалась ему забавной, — и вслед за Шарлем шагнул в салон. Автобус оказался полупустым. В салоне было полно свободных мест: целые пустые ряды сидений посередине и в конце. Шарль выбрал свободное двойное сиденье у окна и с удовольствием опустился на него. Он сбросил тяжелый рюкзак на пол между ног и прислонился головой к прохладному стеклу, предвкушая спокойную поездку. Шарль полагал, что Макс, как любой нормальный человек, пройдет дальше и займет одно из множества свободных мест. Но голландец даже не взглянул на другие ряды. Он целенаправленно подошел к сиденью, где расположился Шарль, и, не говоря ни слова, сел на свободное место рядом с ним. Салон был просторным, мест хватало с избытком, но Макс сел так близко, что их колени соприкоснулись сквозь ткань школьных брюк. Шарль даже подпрыгнул от неожиданности. Он резко повернул голову к Максу, возмущенно округлив глаза. — Ты что творишь? — воскликнул Шарль, переходя на сердитый шепот. — Там полно свободных мест, иди сядь в другом месте. — Мне нравится здесь, — коротко и спокойно ответил Макс. Он даже не повернулся к Шарлю, глядя прямо на лобовое стекло автобуса — так, словно всё так и должно быть. Шатен снова почувствовал, как внутри закипает раздражение. Это было невыносимо. Макс делал это нарочно — просто чтобы мучить его, нарушать его личное пространство и показать, что ему плевать на любые правила. Прикосновение коленей казалось Шарлю неестественно горячим; это раздражало и отвлекало. Не желая уступать и демонстрировать слабость (ведь если бы он сейчас встал и ушел, это выглядело бы как бегство), Шарль решил действовать решительно. Он резко оттолкнул ногу Макса коленом в сторону, словно недвусмысленно давая понять голландцу, чтобы тот убрал её с его половины сиденья. Но Макс даже не шелохнулся. Более того, секундой позже монегаск ощутил ответный, ещё более ощутимый толчок. Макс в ответ ткнул его коленом, вернув ногу на прежнее место и даже слегка вторгшись на территорию Шарля. — Эй! — прошипел Шарль, снова толкнув Макса ногой. — Перебирайся на свою половину. Тебе места мало, что ли? В ответ Макс снова толкнул его — чуть сильнее, вынудив Шарля прижать бедро плотнее к стенке автобуса. — Тебе места тоже хватает, — ровно ответил Макс, по-прежнему глядя только вперёд. Но Шарль заметил, как напряглись желваки на лице блондина. Макс принял вызов. Это превратилось в нелепую войну, скрытую от глаз остальных пассажиров. Автобус мерно покачивался на поворотах, а на заднем сиденье двое девятилетних мальчишек с совершенно серьёзными, каменными лицами вели ожесточенную битву коленями. Шарль толкал ногу Макса, пытаясь отвоевать хотя бы сантиметр пространства, но голландец упрямо давил в ответ, не уступая ни миллиметра. Шарль злился, дыхание участилось, а щёки горели от напряжения. Он изо всех сил упёрся ногой в пол автобуса, создавая пружинку, чтобы оттолкнуть ногу соперника. Макс казался совершенно непоколебимым, но по тому, как тяжело он дышал носом, Леклер понимал: голландцу тоже приходится прилагать усилия. Так они и сидели, сцепившись ногами в молчаливом, глупом противостоянии, пока не добрались до нужной остановки. Ни один из них не сдался и не убрал ногу первым. Когда автобус наконец затормозил, Шарль с тяжелым выдохом первым схватил свой рюкзак. Их колени наконец разъединились, и он ощутил странную, внезапную прохладу там, где только что чувствовалось тепло чужого тела.

***

      Время обладает удивительной способностью сглаживать острые углы, стирать из памяти мелкие обиды и превращать детские драмы в размытые, нечёткие воспоминания. Но в случае с Шарлем Леклером и Максом Ферстаппеном время действовало по совершенно другим законам: оно не залечивало раны и не примиряло, лишь смягчало их взаимное противостояние, превращая хаотичные детские стычки в холодную и расчетливую войну, которая тянулась много лет. Они выросли, одноклассники нашли новые увлечения, сменили школы, влюбились, ссорились и мирились. Но ось, вокруг которой вращалась школьная жизнь Шарля, оставалась неизменной: он по-прежнему воспринимал Макса как своего главного соперника, которого нужно было любой ценой обогнать, превзойти и сокрушить своими успехами. В их общении не произошло кардинальных изменений, но изменился сам тон их вражды. Если раньше Макс мог просто игнорировать выпады монегаска, оставаясь нейтральным, то теперь голландец начал отвечать. Макс делал это не из злобы. Он не испытывал садистского удовольствия от гнева Шарля и не пытался унизить его в глазах других. Мотивация Ферстаппена была гораздо сложнее и глубже, хотя сам он едва ли мог объяснить её словами. Макс просто заметил, что Шарль Леклер игнорировал тех, кто был с ним согласен. Шарль быстро терял интерес к тем, кто был слабее, к тем, кто сдавался, и к тем, кто становился ему удобен. Друзья вроде Пьера были для Шарля убежищем, но именно Ферстаппен стал для него бурей. Макс, до боли в сжатых челюстях, хотел, чтобы Шарль смотрел только на него. Голландец понял: чтобы оставаться в центре вселенной Шарля, чтобы быть первой мыслью монегаска утром и последней перед сном, то он должен стать непреодолимым препятствием. Самым сложным испытанием. Даже если эмоции Шарля по отношению к нему состояли только из ярости, негодования и обиды, это всё равно было внимание. Весенняя научная ярмарка всегда была для Шарля возможностью блеснуть умом и талантом. В том году заданием было создать работающую модель альтернативного источника энергии. Леклер работал над своим проектом ветряной мельницы две недели: он покрасил лопасти в идеально белый цвет, протянул тонкие провода к маленькой лампочке, которая загоралась, если подуть на вентилятор. Он гордился собой и уже представлял, как учитель повесит красную ленту победителя на его экспонат. В день ярмарки Шарль был одним из первых, кто прибыл в спортзал, осторожно неся свою ветряную мельницу. Он поставил её на центральный стол и выпрямил плечи. И тут рядом с ним поставили огромную, тяжёлую картонную коробку. Леклер обернулся и увидел Макса. Голландец молча начал распаковывать свой проект. Это была не просто ветряная мельница, это была сложная гидроэлектростанция с замкнутым контуром водопада, насосом с батарейным питанием и турбиной, которая питала целую цепь из пяти светодиодов. Модель Макса была технически безупречна, сложна и объективно превосходила работу Шарля на несколько уровней. Монегаск почувствовал, как в горле поднимается горький комок негодования. Он посмотрел на сверкающие светодиоды Макса, а затем на свою собственную одинокую, тусклую лампочку. — Ты сделал это специально, — прошипел Шарль, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Ты подсмотрел мою идею и решил высмеять меня. — Я не смотрю на чужие работы, — спокойно ответил Макс, регулируя трубку насоса. — Я просто делаю лучше. Если эта ветряная мельница — предел твоих возможностей, то тебе следует больше учиться. Твои лопасти установлены под неправильным углом, сопротивление воздуха слишком большое. Это был низкий удар. Шарль вспыхнул, как спичка. — Не смей указывать мне, как делать мои проекты. Моя работа имеет смысл и эстетику, а твоя выглядит как куча пластикового мусора из гаража, — голос Шарля дрожал от ярости. Он наклонился вперёд, вторгаясь в личное пространство Макса. Пьер, стоявший рядом, испуганно отступил назад, ожидая драки. Но Макс не отступил. Наоборот, он слегка наклонился вперёд, сокращая расстояние между их лицами. Он посмотрел прямо в расширенные, полные ярости глаза Шарля. Макс увидел, как вздымалась грудь монегаска, как румянец гнева залил его щеки. — Злись только на меня, — подумал Макс в тот момент, испытывая странное удовлетворение. — И смотри тоже только на меня. — Эстетика не включит свет в доме, — тихо, почти шепотом, сказал Макс. — Привыкай быть вторым. В тот день Макс взял красную ленту. А Шарль в ярости выбросил свою мельницу в мусорное ведро прямо перед голландцем. И Макс знал, что весь следующий месяц зеленоглазый будет сидеть над учебниками по ночам, чтобы в следующий раз доказать ему, что он не прав. План работал идеально. К одиннадцати годам их соперничество вышло за пределы школьных классов и перекинулось на спортивные площадки. Осенние школьные состязания на две тысячи метров были событием, к которому Шарль готовился всё лето. Он обожал бегать; его тело было создано для скорости и выносливости. Макс всегда относился к школьным спортивным соревнованиям с холодным безразличием. Но когда учитель физкультуры выстроил их на стартовой линии в парке, усыпанном золотистыми и багровыми листьями, Макс неожиданно протиснулся сквозь толпу детей и встал плечом к плечу с Леклером. Шарль недовольно взглянул на него. — А что ты здесь делаешь, Ферстаппен? Решил подышать пылью из-под моих кроссовок? Макс лишь хмыкнул, не отрывая глаз от дорожки впереди. — Посмотрим, у кого первым сдуется дыхание. Прозвучал свисток. Шарль рванул с места, мгновенно вырвавшись вперёд. Он бежал великолепно, легко перепрыгивая с ноги на ногу и рассекая холодный осенний воздух. Он слышал топот десятков ног позади себя, но один звук выделялся особенно отчётливо. Шарль знал, кто это, даже не оглядываясь. Макс не пытался обогнать его на первом километре. Он дышал ему в затылок, создавая невыносимое психологическое давление. Шатен ускорился, чувствуя, как начинают гореть лёгкие, но шаг позади него только ускорялся, не отставая ни на сантиметр. На последних ста метрах, когда перед глазами Шарля уже плясали чёрные точки от напряжения, а рот жадно хватал воздух, Макс сравнялся с ним. — Сдаешься? — выпалил Макс на бегу, даже не задыхаясь. — Ни за что. — прохрипел монегаск, выплескивая последние остатки сил. Они мчались к финишной черте бок о бок. Леклер закричал от напряжения, его лицо исказилось от напряжения. Но за пять метров до финиша Макс сделал то, что у него получалось лучше всего — он нашёл в себе силы, совершил мощный прыжок и пересёк финишную черту грудью, опередив Шарля на жалкие полсекунды. Пересекая финишную черту, Шарль рухнул на колени на траву. Он тяжело дышал, уткнувшись лицом в ладони. Пот хлынул с его лица. Ферстаппен остановился неподалеку. Он не стал праздновать, а просто повернулся и посмотрел на своего побеждённого соперника. Он наблюдал, как тяжело вздымалась грудь Шарля под его пропитанной потом футболкой, как влажные каштановые пряди волос прилипли ко лбу, как сквозь бледность на скулах появился яркий румянец. Монегаск был зол, он был побеждён, он выглядел изможденным, но в то же время привлекал внимание. В его ярости, в его нежелании сдаваться, было столько жизни, что Макс не мог отвести взгляд. Впервые Макс заметил, что Шарль начал меняться. Угловатая фигура ребёнка исчезала, уступая место какой-то естественной, кошачьей грации. Леклер поднял голову, окинув Макса взглядом, полным ненависти. — Я тебя ненавижу, — сказал он, тяжело дыша. — Знаю, — коротко кивнул Макс.