Опричный ангел

Жизнь в Александровой слободе катилась своим чередом, тяжелая, сытая, пропитанная страхом и ладаном. Федор безграничную, удушающую власть над царской душой. Он становился всё ближе к государю, и эта близость, подобно густому туману, отсекала Ивана Васильевича от остального мира. Многим при дворе это было не по нраву. В темных углах гридницы, за резными столбами перешептывались бояре; сердито хмурил седые брови Малюта Скуратов, привыкший быть единственным исполнителем тайных царских дум. Борис Годунов провожал молодого Басманова долгим, скользящим взглядом, в котором не было злобы — лишь холодный, расчетливый ум человека, понимающего, что эта звезда горит слишком ярко, чтобы светить долго. Бывалые опричники, овеянные пороховым дымом и кровью, роптали: с чего бы это семнадцатилетнему мальчишке, не видавшему толком сабельного боя, заправлять государевой волей? Но Федор лишь смеялся им в лица — дерзко, победно. Он знал, что его сила теперь крепка как никогда. Все чаще и чаще Басманов оставался ночевать в царских покоях. Когда гасли факелы в коридорах и стихал пьяный рев опричной братии, Федор не уходил в свои палаты. Он оставался за тяжелыми дубовыми дверями государевой опочивальни. Там, при тусклом свете лампады, пятидесятилетний царь становился беззащитным перед своими ночными кошмарами. Едва Ивана Васильевича настигал сонный морок — видения казненных бояр, убиенных младенцев и огненной геенны, — он вскрикивал и просыпался в холодном поту. И первым, что он видел в этой темноте, было лицо Федора. Юноша тихо опускался на край постели, мягкими, прохладными пальцами гладил царя по влажному лбу, шептал тихие, успокаивающие слова, усыпляя царское безумие, как баюкают капризное дитя. Царь цеплялся за него, как утопающий за соломинку. Федор засыпал тут же, на широком ложе, укрытый тяжелым собольим одеялом государя. Для Слободы это было неслыханным, греховным делом: кравчий, дневавший и ночевавший в постели царя, стал неофициальным соправителем. Через него просили о пощаде, через его шепот на подушке решались судьбы опальных родов. Иван Васильевич, уязвленный страхом потерять своего любимца, сделался болезненно, фанатично ревнив. Он больше не отправлял Федора на задания вне дворца. Раньше Басманов то и дело скакал с опричными отрядами на пограничные заставы или во главе каральных сотен в непокорные земли. Теперь же царь наложил на это строгий запрет. — Не пущу, — хрипел Иван, сжимая тонкое запястье Федора, когда тот заводил разговор о новом походе. — В степи стрелы шальные, у супостатов сабли острые. На кого меня оставишь, Федька? Кому молиться за душу мою, коли тебя не станет? Федору эта золотая клетка была и сладка, и тесна. С одной стороны, он упивался своим положением, зная, что ни один человек в государстве не имеет такой силы над царем. С другой — в его молодой, горячей крови все еще бурлила жажда воли и воинской славы. Он пытался спорить, но стоило Ивану Васильевичу взглянуть на него своими тяжелыми, сумасшедшими глазами, в которых читался жуткий страх одиночества, как Федор умолкал. Он оставался во дворце — живым украшением царских палат, его щитом от ночных бесов и его тайным проклятием, навлекающим на себя лютую, затаенную ненависть всей опричной Руси.