Опричный ангел

Жизнь при дворе была подобна хождению по тонкому льду над бездной. Каждый день кто-то отправлялся на плаху или в подвалы Малюты. Вчерашние фавориты становились сегодняшними трупами. Но Федор Басманов рос в этой атмосфере, как ядовитый цветок, впитывая жестокость и роскошь Слободы. Он научился искусно плести интриги, нашептывать царю на ухо нужные имена и убирать с дороги соперников. Но были часы, когда маски сбрасывались. Поздней осенью, когда метель заносила бревенчатые стены дворца, царь удалялся в свои тайные опочивальни. Туда не смел входить никто, кроме Федора. В палате жарко топилась изразцовая печь. Пахло сухими травами, воском и крепким хлебным вином — водкой, которую государь жаловал больше заморских вин. Иван Васильевич, утомленный дневными казнями и тяжелыми думами, сидел в одном исподнем кафтане на пушистом медвежьем меху у огня. — Налей, Федюша, — глухо попросил он. Семнадцатилетний Федор, высокий, стройный, одетый в шелковый изумрудный кафтан, подошел к столу. Он налил прозрачную, жгучую жидкость в тяжелую серебряную чару. — Выпей со мной, батюшка-царь, — тихо промолвил юноша, поднося чару к его губам. Иван сделал глубокий глоток, поморщился от жгучего тепла. Затем он взял чару из рук Федора и поднес к его губам: — И ты пей. Пей до дна, моя услада. Федор выпил. Водка мгновенно ударила в голову, разливаясь по телу истомой. Он опустился на колени рядом с царем, прислонившись головой к его плечу. Иван, чьи руки обычно сжимали посох или карающий меч, теперь бережно, почти трепетно гладил юношу по темным кудрям. — Все лгут мне, Федя… Все предать хотят, — шептал пятидесятилетний царь, и в его голосе слышались слезы безумца. — Курбский сбежал, бояре подкопы роют… Один ты у меня остался. Не предашь? — До гроба твой, государь, — пробормотал хмельной Федор. Алкоголь окончательно сморил юношу. Глаза его закрылись, дыхание стало ровным и глубоким. Он тихо сполз и уснул, положив голову на колени царя. Иван Васильевич сидел неподвижно до самого рассвета, боясь шелохнуться, чтобы не потревожить сон своего опричного ангела. В эти часы великий и страшный царь всея Руси был лишь стареющим, одиноким человеком, обнимающим свою единственную иллюзию любви.