Моя милая Сью

***

POV/СЬЮЗИ Ночью в Камден-Тауне стояла удушливая, неестественная тишина. Алфи уехал несколько часов назад, пообещав разобраться с какими-то портовыми делами, и оставил меня одну в нашей огромной спальне. Окна первого этажа были закрыты, а во дворе тихо переминались с ноги на ногу его верные парни с пулеметами Льюиса. Малыш внутри то и дело плавно толкался в мои ладони. Я сидела в постели, укутанная в кашемировую шаль, пытаясь унять душное беспокойство. Ближе к шести утра внизу раздался тяжелый шум. Дверь распахнулась с глухим стуком, но вместо привычного ворчливого баса мужа я услышала чужие, резкие и слишком уверенные шаги. Кто-то быстро поднимался по лестнице на второй этаж.Я в панике сжалась в комок, готовая к худшему, но дверь спальни открылась, и на пороге показался силуэт в длинном темном пальто и серой кепке. Кажется, это был Томас Шелби. Он был спокоен, в зубах дымилась неизменная сигарета. Томас окинул меня быстрым, цепким взглядом мою дрожащую фигуру, вынул сигарету изо рта и подошел вплотную к кровати. — Одевайтесь, миссис Соломонс, — тихо, своим ровным, гипнотизирующим голосом произнес он. — Моя машина ждет внизу. Я забираю вас из этого дома. Я испуганно затрясла головой из стороны в сторону, выставив ладони вперед и упрямо замахав на него руками. Я наотрез отказывалась ехать. Не уеду. Буду сидеть здесь и ждать Алфи. Но Том даже не дрогнул. Его ледяные цыганские глаза смотрели на меня с суровой прямотой. — Алфи у меня, девочка, — мягко, но твердо перебил он мой немой протест. — Мои парни вытащили его из бойни на винокурне. Итальянцы устроили там засаду с пулеметами. Алфи сильно избит, он без сознания. Жить в Камдене сейчас — это самоубийство для вас двоих. Мы увезли его в Бирмингем, в мой дом. И вы едите со мной. Я замерла. Воздуха в легких резко не осталось. Страх за жизнь Алфи выжег остатки моего упрямства. Я судорожно накинула на плечи шаль, бережно, крепко поддерживая руками свой круглый живот, и сделала медленный, тяжелый кивок. Да. Так безопаснее. Ради ребенка. Ради моего героя я поеду куда угодно. Дорога до Бирмингема показалась мне вечностью. Тяжелый автомобиль пробивал ночной туман, а я всю дорогу судорожно сжимала пальцы, молясь, чтобы Алфи дышал. Когда машина затормозила у массивных ворот особняка Шелби, на улице уже брезжил серый рассвет. Том помог мне выйти, завел внутрь дома, но когда я попыталась жестами потребовать, чтобы меня немедленно провели в комнату мужа, его парни замялись. Артур Шелби хмуро закрыл собой коридор, качая головой. Они не хотели показывать мне Алфи. Не хотели, чтобы беременная я видела это страшное кровавое месиво. Из моего горла вырвался рваный, беззвучный спазм. Я не выдержала и горько, безутешно заплакала, закрывая лицо руками и падая на колени от этого невыносимого бессилия. Видя мои слезы, Томми коротко махнул рукой брату: «Пропусти её». Я вбежала в комнату и замерла на пороге, зажав рот ладонью от нахлынувшего ужаса. Алфи лежал абсолютно неподвижно под тяжелым одеялом, оглушенный лихорадкой. Вся левая сторона его лица превратилась в сплошную заплывшую корку, разбитая бровь была рассечена до самой кости, а левый бок плотно стягивали белые бинты, под которыми выпирало сломанное ребро. Он хрипло, мучительно клокотал грудью на каждом вздохе. Я опустилась на стул прямо у его постели. Дни лениво сменялись сумерками, а я сидела там карауля его сон каждую минуту, не отходя от кровати ни на шаг. Мои тонкие пальчики трепетно оглаживали его широкие плечи, прикасались к забинтованным ребрам, словно пытаясь согреть его своей силой. Ближе к полуночи третьих суток, когда огромный особняк Шелби погрузился в леденящий мрак, тишину коридора внезапно разрезал резкий, надрывный телефонный звонок. Этот звук ударил по натянутым нервам как хлыст. Я испуганно вздрогнула. Алфи рядом даже не шевельнулся — его разум по-прежнему плотно удерживала лихорадка. Сердце колотилось у самого горла. Я сползла с кровати и босая, в одной тонкой ночной сорочке, на цыпочках вышла к аппарату, висевшему на деревянной стене. Томас Шелби взял телефон, чтобы не будить остальных. — Какого черта надо? — спросил он, и тут же получив ответ, выругался, — Я, блять, не позволю тебе. Она ребенок, мать твою, ты понимаешь? Я судорожно перехватила тяжелую металлическую трубку и прижала её к уху, просто чтобы этот проклятый спор из-за меня прекратился. Из трубки полился тот самый тягучий, вальяжный голос с мягким, наглым сицилийским акцентом. Я никогда не видела этого человека, но его голос заставил меня оцепенеть. Лука Чангретта пронюхал, что Том увез нас в Бирмингем. — Привет, еврейская шлюшка, — вкрадчиво, со зловещей усмешкой прошептал Лука, и я прямо кожей почувствовала, как он там, сидит в темноте. — Ты еще не заговорила? Как там твой муженек? Если что, похорони его вовремя, а то протухнет. Томас попробовал забрать телефон и я увернулась, жестом показав что звонок предназначен мне. — Твой большой медведь Алфи приехал ко мне на винокурню такой грозный, так громко рычал… А мои парни отделали его как старую портовую суку. Твоя каменная стена оказалась обычной гнилой щепкой, Сьюзи. Он лежит сейчас бледный, разбитый и ничем не может тебе помочь. Я замерла. Пальцы намертво прилипли к металлу трубки, а ноги словно приросли к прохладному паркету. Из горла вырвался рваный спазм, я попыталась яростно замычать, но Чангретта безжалостно перебил меня, и его голос стал пугающе холодным, циничным: — Не трать свои силы, девочка. Я знаю, что ты караулишь его у постели и плачешь. Знаю, что твое тело каменеет от страха. И знаешь что? Мне это нравится. Сицилийская вендетта — это искусство. Слушай меня внимательно, девочка. Твой муж не подписал бумаги, и теперь я уничтожу его род. Я знаю, что твое тело сжимается от страха. Если ты думаешь, что выносишь этого младенца — ты ошибаешься. Чуда не будет. Сицилийская вендетта не знает жалости. Я заставлю твое тело содрогаться каждую ночь, пока ты твой плод не потонет в твоей собственной крови. Я дождусь, когда ты останешься пустой, сломанной и мертвой изнутри. А потом я приду и заберу тебя, а ещё то, что останется от Камдена. Передай еврею: его кровь уже мертва. Позови его к телефону в следующий раз, если он сможет встать. Я с дикой силой швырнула трубку на рычаг, обрывая его наглый голос. Металл жалобно звякнул.Слезы брызнули из глаз. Задыхаясь от боли и слепого панического страха за жизнь малыша, я бросилась обратно в комнату, но у самых дверей без сил опустилась на пол, содрогаясь от рыданий. Низ моего лона ходил ходуном от страшного гормонального сбоя, живот каменел так, что дышать стало нечем. Спазмы тонуса становились всё сильнее, грозя превратить пророчество Луки в реальность прямо сейчас. В темноте коридора раздался тихий шорох длинной юбки.Я обернулась через силу. Рядом со мной стояла Полли Грей. Старшая женщина клана Шелби, цыганка с мудрыми, всевидящими темными глазами. На ней была темная шаль, а в руках она держала две фарфоровые чашки, от которых исходил густой, горьковатый аромат свежего кофе. Полли не стала суетиться. Она медленно протянула мне свою сухую, сильную руку и крепко, но невероятно бережно потянула меня за собой, уводя прочь от двери спальни избитого мужа.Я попыталась вырваться, указав на комнату Алфи, но Полли лишь сурово качнула головой, заставляя меня сесть в глубокое кресло у камина в углу гостиной. — Хватит, Сьюзи. Ребенку вредно быть там, у самого его изголовья, — тихо, со своим особенным, эзотерическим и глубоким цыганским придыханием заговорила она, протягивая мне чашку. — Он еще в твоей утробе сидит, но он уже всё чувствует. Малыш чувствует эту чужую ярость, чувствует запах запекшейся крови, лихорадки и этот сицилийский страх из телефона. Кровь притягивает к себе холод, девочка. Выпей кофе, тебе нужны силы. Я послушно взяла теплую чашку и сделала несколько маленьких, горьких глотков. Плотное тепло разлилось по телу, прогоняя остатки ледяного тонуса. Я медленно опустила голову, утыкаясь носом в теплую кашемировую шаль, пока Полли бережно взяла мои холодные пальцы и сжала в своей сильной ладони. Вся ледяная дрожь от ночного звонка Луки Чангретты, от его грязных угроз про еврейскую шлюшку постепенно отступала под тяжелым, густым ароматом свежего кофе. Полли Грей уселась напротив меня. Её мудрые, всевидящие темные глаза не отрывались от кофейной гущи на дне чашки. Она молчала долго, вглядываясь в черные узоры, а затем подняла на меня тяжелый, проницательный взгляд. Её слова упали тихо, вкрадчиво, отсекая все лишние сомнения: — Цыганская кровь видит сквозь тьму, и я скажу тебе только то, что духи открыли мне на этом рассвете. Лука Чангретта думает, что его наглые ультиматумы сильнее твоей судьбы, но его слова — пустой звук. У тебя родится сын, ты выживешь. Это будет добрый, хороший и крепкий мальчик. Алфи сам назовет его — Даниэль. Этот ребенок соединит всех Соломонсов, принесет в ваш дом долгожданный мир, и вся его семья будет безумно гордиться им. Цыганка на секунду замолчала, и на её губах заиграла странная, зловещая и манящая улыбка. Она наклонилась ко мне ближе, так что её бусы тихо звякнули в полумраке у огня, и добавила то, от чего у меня сердце замерло в груди: — Но Даниэль — не последний твой ребенок, Сьюзи. И старый Алфи… он не последний брак за твоей спиной. Судьба завязала вокруг тебя слишком сложный мужской узел, и эта сицилийская тень из телефона еще заявит свои права. А теперь — выпей кофе, иди к мужу и спи. Я послушно сделала последний глоток горького напитка. Живот под моими руками больше не каменел от тонуса — короткое, жесткое пророчество Полли, несмотря на всю скрытую в нем пугающую тайну о будущем и о Луке Чангретте, зажгло внутри меня нерушимый огонь. Я тихо вернулась в спальню, стуча босыми ногами по прохладному паркету. В комнате стоял глухой полумрак, нарушаемый лишь бледными лучами зимнего солнца, пробивающимися сквозь тяжелые шторы особняка Шелби. Алфи по-прежнему спал. Его огромное, избитое тело лежало неподвижно, а тяжелое, свистящее из-за сломанных ребер дыхание мерно вздымало белые простыни. Я медленно опустила голову, уложила свою ладонь поверх его большой, мозолистой руки и уставилась взглядом в стену. В моей голове намертво засели последние слова Полли. Её тихий, вкрадчивый цыганский шепот продолжал звучать в ушах, вытягивая из меня жилы. «Не последний твой ребенок и не последний брак за твоей спиной…» Нет. Это бред. Этого просто не может быть. Я сердито, упрямо мотнула головой, отгоняя от себя пугающие цыганские бредни. Я не верила ни единому слову Полли Грей. Вся её эзотерика, вся эта кофейная гуща на дне фарфоровой чашки — обычные сказки, которыми цыгане дурят портовый люд в Бирмингеме. Какая еще сицилийская тень? Какой еще второй брак? Я любила своего мужа. Любила всем своим израненным сердцем. И в этой своей любви я была уверена железобетонно, до самого последнего стука сердца. Для меня во всем этом гребаном Лондоне существовал только один мужчина — Алфи Соломонс. Мой единственный герой. Мой суровый, преданный защитник, который вытащил меня из уайтчепельской грязи, надел мне на палец золотое кольцо и переписал мое прошлое своим теплом. Я наклонилась ближе к его груди, впитывая родной, сильный запах ванили, горячего теста и табака. Мои тонкие ладошки трепетно обвели его широкие плечи, скользнули по забинтованным ребрам и зарывались под расстегнутый воротник рубашки к его темным священным татуировкам. Под моим прикосновением внизу лона снова разлился тот самый интимный, сладкий женский жар полной безопасности. Живот под кашемировой шалью мгновенно обмяк, отпуская ледяной ночной тонус, а наш добрый, хороший мальчик Даниэль внутри умиротворенно затих, согретый отцовским теплом. Мы были Соломонсы. И мы были единым целым.Я посмотрела на изуродованное лицо спящего мужа. На его заплывшую бровь и разбитые припухлые губы. Алфи пролил свою кровь на винокурне, защищая нас от Луки Чангретты. Он пошел на эту бойню трезвым, с холодной головой, ведомый чистым мужским инстинктом оберегать свою стаю. Мой муж никогда ни перед кем не гнул спину, и его пулеметы Льюиса были надежной крепостью. Пусть этот невидимый нью-йоркский дьявол Чангретта кочегарит свой телефонный провод сколько угодно. Пусть изливает свой леденящий мафиозный яд, угрожая прийти и забрать меня. Я никогда не предам Алфи. Никогда не побегу на шелковые простыни к сицилийцу, будь он хоть трижды всесильным портовым королем. Я упрямо зажала в кулаке край кашемировой шали, закрывая глаза и заставляя себя забыть наглый голос Луки из телефона. Пророчество Полли не сбудется, потому что моя верность мужу сильнее любых цыганских проклятий. Я останусь здесь, у его постели, и буду стеречь его сон, пока мой огромный медведь не откроет глаза и не прогонит эту сицилийскую тьму из нашего дома насовсем. Вдруг дверь спальни резко, без стука распахнулась. В комнату быстрыми, тяжелыми шагами вошла Полли. Её длинная темная юбка зашуршала по паркету, а цыганские бусы глухо звякнули на груди. В полумраке её лицо казалось суровым и непреклонным, а в глазах горел холодный цыганский авторитет. Она не стала церемониться.Полли решительно подошла к кровати, жестко перехватила мои запястья и буквально заставила меня подняться со стула, уводя мои руки прочь от тела Алфи. — Хватит, Сьюзи! Марш отсюда, — сурово, не терпящим возражений тоном потребовала она, указывая мне пальцем на дверь в гостевую комнату напротив. — Иди ложись в другой комнате. Ты сидишь здесь третьи сутки, умирая от страха, и травишь младенца. Оставь ты наконец в покое свой плод! Дай ему подышать нормальным, чистым воздухом, а не этой гарью, запекшейся кровью и чужой предсмертной лихорадкой! Кровь притягивает к себе холод, девочка, а твоему ребенку нужны силы. Уходи, я сама за ним присмотрю. Я попыталась упрямо вырваться, дико, беззвучно замыкав и указывая руками на избитого мужа, но Полли лишь сильнее сжала мои пальцы, непреклонно выталкивая меня из спальни. Страх за Даниэля и стальной напор старшей женщины клана Шелби заставили меня подчиниться. Я сделала тяжелый, прерывистый вздох, плотнее закуталась в кашемировую шаль Алфи и медленно вышла в коридор. Я легла на простыни в соседней комнате, бережно обхватив руками свой большой живот. Тонус наконец-то отпустил матку, и малыш внутри плавно шевельнулся, засыпая в тишине. Пророчество Полли пугало меня, но сейчас мне нужно было просто выжить.