Моя милая Сью

***

Спустя три недели POV/АЛФИ Контора в Камден-Тауне жила своим привычным, тяжелым ритмом. Снизу, из пекарни, сквозь половицы доносился глухой гул латунных чанов, пахло свежим горячим тестом и ванилью. Я сидел за своим массивным дубовым столом, хмуро листая гроссбухи и заколачивая портовые монеты в тяжелый железный сейф. Каждое движение по-прежнему отзывалось в моем левом боку тупой, ноющей болью — сломанное ребро заживало с трудом, но я упрямо игнорировал эту немощь. Мой разум работал четко. Вокруг завода на улицах крутились трое моих лучших парней со стволами под сюртуками, а у черного входа дежурил кордон с пулеметами Льюиса. Я выставил такую охрану, что ни одна сицилийская собака не смогла бы пронюхать, как пахнет наш хлеб. Я был железобетонно уверен, что полностью контролирую периметр Камдена и запер свою Сьюзи в абсолютной, нерушимой крепости.Но в этой крепости стояла давящая тишина. И я начал замечать, что с моей немой птичкой творится что-то неладное. Сьюзи почти не выходила из нашей спальни. Живот у неё округлился с новым месяцем, налился тяжелым, здоровым теплом, и наш добрый, хороший малыш внутри то и дело плавно, мягко толкался в её ладони. Она часами сидела в кресле у камина, напрочь зажав в кулаке край шали, и её огромные глаза были посветлевшими от какого-то глухого, запертого страха. Я списывал это на беременность, на её хрупкую анатомию и лекции Марка. Я фанатично ухаживал за ней, сам приносил ей наверх бульон, ласково ворчал, пытаясь расшевелить её немую обиду, и каждую ночь бережно согревал её своей огромной мозолистой рукой. Я оберегал её покой, скрывая внутри своего контрабандного ума тот леденящий ад, который Лука Чангретта пообещал мне на винокурне — прийти, измучить её тело, отдать клану, а после родов зарезать её вместе с младенцем. Но Сьюзи боялась совсем другого. И этот страх выстрелил в первое же утро после нашего возвращения из Бирмингема. Я сидел в гостиной с газетой, когда в коридоре второго этажа внезапно, надрывно и резко зазвонил телефонный аппарат. Этот резкий звук разрезал тишину дома как пулеметная очередь. Сверху донесся топот Сьюзи. Я услышал, как чашка с бульоном с грохотом упала на пол, разбившись в дребезги, а сама девчонка впала в полнейший, первобытный ужас. Я мгновенно отбросил гроссбух и, яростно хромая, рванулся вверх по лестнице, превозмогая вспышку боли в ребрах. Когда я влетел в коридор, Сьюзи уже стояла у телефонного аппарата на стене. Босая, растрепанная, в одной легкой сорочке, она судорожно, мертвой хваткой прижимала тяжелую металлическую трубку к рычагу, не давая ей издать больше ни единого звука. Её бледные щеки пылали, тело дрожало крупной дрожжью, а маленькие пальчики трепетно, со слепым отчаянием обхватили руками живот. Из её запертого горла вырывалось глухое, рваное мычание, а матка под тканью платья мгновенно сковал ледяной, мертвенный тонус. — Сьюзи, чтоб меня! Радость моя, ты чего, а?! — хрипло, сорвавшись на глубокий гортанный рокот, проворчал я, бережно перехватывая её обмякшие запястья своими огромными пальцами. — Да это же Томми Шелби звонит из своего Бирмингема, насчет фальшивых документов на малого узнать! Или портовые чиновники из Саутгемптона насчет рома кочегарят! Ты чего так вздрагиваешь от каждого звонка, моя птичка, м? Насчет Чангретты даже не думай, старый Алфи всё перекрыл, ни одна мразь сюда нос не сунет! Я обнял её сзади, уложил свою тяжелую руку поверх её каменеющего живота, пытаясь согреть их своим татуированным теплом и вернуть плоду нормальный покой. Под моим натиском мелкий внутри умиротворенно затих. Сьюзи послушно уткнулась носом мне в белую рубашку, доверчиво вцепившись пальцами в мои рукава, и я почувствовал, как её слезы пачкают мою грудь.Я ласково ворчал ей в самые волосы, укладывая её обратно в постель, но внутри меня укусил страшный, мужской мандраж. Я ведь ничего не знал. Я продолжал думать, что защищаю её, а моя немая жена скрывала от меня свой собственный ад. Она промолчала. Она не показала мне ни одним жестом, что происходит на самом деле. Мы оба молчали, разрываясь от чувства вины и страха друг за друга, пока этот страшный психологический узел медленно затягивался у меня за спиной, ведя нас к неминуемой катастрофе. Я тяжело вздохнул, чувствуя, как ноют мои ребра, сломанные парнями Чангретты три недели назад на винокурне. Кости срастались хреново, левый глаз после тех побоев до сих пор видел мир сквозь мутную кровавую пелену, но сейчас мне было плевать на свою шкуру. Я опустился перед ней прямо на одно колено, глухо кряхтя от боли в боку, и бережно, всей своей огромной, забинтованной ладонью накрыл её маленькие руки на животе. — Ну же, Сью… Тихо. Всё, утихла эта чертова жестянка, — мой гортанный, хриплый рокот звучал непривычно тихо, почти умоляюще. Я бережно перехватил её обмякшие запястья своими огромными пальцами, а затем стал медленно, плавно гладить её округлившийся живот. Под моими пальцами рос ребенок Олли, кровь насильника, и мы оба об этом знали. Но сейчас, в этой комнате, это был мой ребенок. Мой малый, на которого Томми Шелби уже готовил фальшивые метрики в своем Бирмингеме, чтобы парень носил фамилию Соломонс и имел право на всё, чем я владею. Я гладил её живот, пропуская её мелкую дрожь сквозь собственные костяшки, и в моей голове ворочались тяжелые, злые мысли. Я не понимал. Убей меня Бог, я, Алфи Соломонс, который видит людей насквозь и знает цену каждому вздоху в этом портовом гадюшнике, сейчас блуждал впотьмах. О чём она молчит? Что прячет за этими испуганными глазами? Ну, прижал меня этот напыщенный итальянский ублюдок Лука Чангретта на винокурне, ну, отделали его парни старого евреями. Но ведь я вернулся! Я стою на ногах, я рядом с ней в Камдене, контракты я Чангретте подписывать не стану, а Томми Шелби уже выставил своих людей по периметру. Олли забился в какую-то щель, исчезнув с радаров, итальянцы далеко. Чего же она боится? Почему вздрагивает от каждого телефонного гудка, словно из трубки на неё смотрит сам дьявол? Я гадал, перебирая варианты, и один был чернее другого. — Сьюзи… — я аккуратно приподнял её подбородок, заставляя посмотреть мне прямо в душу своим мутным от побоев глазом. — Напиши мне. Объясни старому Алфи. Чего ты боишься, маленькая моя? Чангретта перекрыт, ни одна мразь сюда нос не сунет, клянусь тебе. Чего я не знаю, а? Она смотрела на меня, и в её глазах было столько отчаяния, что мне захотелось сжечь весь этот чертов Лондон дотла. Её губы дрогнули, но детская болезнь заперла ответ глубоко внутри.И в этот самый момент, словно издеваясь над моим неведением, телефонный аппарат на стене снова медленно, настойчиво и оглушительно зазвонил. Я взорвался, громкий шум заставил Сью закрыть уши руками. Теперь, телефонный шнур, вырванный с мясом из розетки, безвольно свисал со стены, похожий на дохлую змею. В доме наконец-то воцарилась глухая, спасительная тишина. Металлическая жестянка больше не разрывалась от треска, но Сьюзи всё ещё колотило. Я тяжело вздохнул, чувствуя, как ноют мои ребра. Но надо было жить дальше. *** Прислуга накрыла поздний ужин прямо здесь, в спальне — немного тушеного мяса, хлеб и крепкий чай. Есть не хотелось, но ей нужно было питаться. Ради малого. — Сьюзи… иди-ка сюда, — мой гортанный, хриплый рокот прозвучал мягко. Я отодвинул тарелку и похлопал себя по здоровому бедру. — Хватит там в углу сычом сидеть. Иди к Алфи. Она поднялась. Её шаги по ковру были абсолютно беззвучными. Немая девочка, которую детская болезнь навсегда лишилась возможности издать хоть один громкий звук, медленно подошла к столу. Секунду она колебалась, а затем доверчиво опустилась ко мне на колени, кутаясь в одеяло. Я обнял её одной рукой, притягивая ближе, а второй медленно, успокаивающе стал гладить её. Я бережно вел ладонью вверх, задевая её хрупкое тело, и случайно коснулся края её корсажа, поднявшись чуть выше к груди. Сьюзи резко выпрямилась и беззвучно ахнула, широко раскрыв глаза. Её лицо исказилось от внезапной вспышки — беременность брала свое, грудь налилась, стала воспаленной и чуткой к любому грубому прикосновению. Я испуганно отдернул руку: — Прости, детка, прости… Старый дурак, медведь неуклюжий… Но Сьюзи не отстранилась. Напротив, этот резкий всплеск ощущений словно сорвал в её голове какой-то замок. Она лихорадочно, с затаенным выдохом потянулась ко мне сама. Её прохладные ладони легли мне на грудь, пальцы судорожно зарылись в ткань рубашки, скользнули выше, лаская шею, путаясь в жесткой бороде. Она стала отчаянно, почти слепо ластиться ко мне, ища моих губ. В её глазах, блестящих, я прочитал такую дикую, животную панику, от которой у меня самого сердце заколотилось в горле. Это не была простая страсть. Она рвалась к моему телу из-за жуткого, удушающего страха потерять меня. Ей позарез нужно было мое тепло, моя портовая сила, как единственное доказательство того, что я жив, что я рядом и защищу её. Я перехватил её тонкие запястья, мягко, но крепко удерживая её руки. Я заглянул ей прямо в душу своим мутным от побоев глазом. Мой голос стал непривычно серьезным, осторожным: — Сьюзи… Погоди. Посмотри на меня, девочка моя. Ты действительно хочешь этого? Ты готова? Ты уверена, м? — я бережно коснулся её щеки. — Послушай меня… Мне ничего от тебя не нужно насильно. Я люблю тебя и так. Просто за то, что ты дышишь со мной в одном доме. Тебе не нужно ничего доказывать. Она замотала головой, упрямо и отчаянно. Она снова прильнула ко мне, еще сильнее вжимаясь в мою грудь, умоляя без слов не прогонять её, не останавливаться. Дыхание перехватило. Я не выдержал. Бережно подхватив её под бедра, я поднялся, глухо кряхтя от боли в сломанном боку, передвинул её на центр кровати и бережно уложил на мягкие простыни. Я стал целовать её лицо, шею, плечи, бережно избавляя от одежды и шепча самые ласковые слова, на какие только был способен мой портовый язык. Но стоило мне нависнуть сверху, как её тело мгновенно сковал знакомый, липкий холод. Сьюзи сжалась, каменея под моими руками. В её памяти слишком свеж был кошмар изнасилования, её разум услужливо подкинул ей образ Олли, и она испуганно замерла, судорожно хватая ртом воздух. Я не мог позволить ей сейчас отступить и снова запереться в своей раковине ужаса. Я должен был вытащить её из этого ада. Ломать этот страх нужно было мягко, подчиняя её своей воле. Я включил всю свою вкрадчивую, гипнотическую манипуляцию, против которой у неё просто не было шансов. Я медленно опустил свою огромную, тяжелую ладонь ей на затылок, мягко прижимая её голову к своему плечу, чтобы она уткнулась носом в мою бороду, пахнущую табаком и ромом. Я стал мерно, монотонно укачивать её, как раненого ребенка, удерживая её обмякшее тело, и заговорил своим самым тихим, вкрадчивым полушепотом: — Ш-ш-ш… Тихо, принцесса. Тихо, блять. Всё, всё; Алфи здесь. Слышишь меня? Лежи смирно, не дергайся, маленькая моя. Тебе нельзя нервничать, Сьюзи. В твоем положении — совсем нельзя. Подумай о малом, беречь себя надо. Я, толком не раздевая ее, чтобы не смутить, стал проникать в нее. Она широко раскрыла глаза. — Всё уже прошло. Это просто… ну, знаешь, первый рубеж, мать его, назад дороги нет. Зато теперь ты со мной. Сьюзи прерывисто, судорожно вздохнула. Её пальцы мертвой хваткой впились в мое плечо, но она перестала вырываться, завороженная моим голосом. Я аккуратно сотер большим пальцем слезинку, покатившуюся по её фарфоровой щеке, и заглянул ей прямо в глаза, тяжело дыша: — Посмотри на меня. Ну-ка, глаза открой. Больше больно не будет, я тебе слово Соломонса даю. Теперь только тихо, аккуратно, бережно — ради тебя и ради твоего живота. Я держу тебя. Здесь тебя никто не тронет, поняла? Дыши глубоко. Вот так, молодец… Ты молодец. Ты пиздец какая сильная девочка. Моя сильная девочка. Мой голос обволакивал её, баюкал, внушал полную безопасность, но в то же время настойчиво вел за собой, не оставляя выбора. Я манипулировал её страхом, перенаправляя его в покорность, напоминая о ребенке и убеждая шаг за шагом, пока её зажатые мышцы не начали медленно сдаваться. Сьюзи шумно, прерывисто выдохнула, её сопротивление окончательно сломалось под моим нежным напором, и она снова расслабленно легла на подушки, полностью отдаваясь мне. Мои огромные руки, способные ломать хребты в портовых доках, сейчас держали её с такой осторожностью, словно она была сделана из самого хрупкого хрусталя в мире. Я двигался максимально осторожно, помня о её беременности, лаская её так бережно, как только умел старый портовый медведь. Чувствуя этот невероятный контраст между моей колоссальной силой и внезапной, баюкающей нежностью, Сьюзи окончательно расслабилась, доверчиво утыкаясь мне в шею и позволяя увести себя дальше в эту лондонскую ночь. Я уложил её спиной на мягкие подушки, навис сверху, тяжело опираясь на локти, чтобы не придавить её своим весом, и включил своего привычного, хитрого Алфи. Надо же было как-то скрыть, что у меня у самого поджилки трясутся. — Ну и чего мы тут замерли, а? — хрипло, сорвавшись на глубокий, рокочущий бас, проворчал я, глядя ей прямо в глаза. Мои руки медленно, но очень уверенно поползли вверх, поднимая подол её сорочки, чтобы раскрыть её тело, а не только нижнюю часть. — Ты посмотри на меня, Сьюзи. Я же огромный, хромой медведь, бля. И я целый месяц терпел, как святый, клянусь Богом моих предков! Но сейчас ты сама ко мне пришла, верно? Сама же этого просила, радость моя, я же вижу по твоим глазам. Так что давай, маленькая моя, раскинь ножки шире. Давай, аккуратно, шире раскинь, не бойся. Алфи здесь. Она судорожно вздохнула, её колени дрогнули, но она послушно, доверчиво раскрылась навстречу моим рукам. На её бледных щеках разлился густой, интимный румянец, а дыхание стало совсем частым. — Вот и умница, — тихо пробасил я, оказываясь удобнее между её бедер. — Ты только расслабься, слышишь? Максимально расслабься, Сьюзи. Дыши глубже. Потерпи немного, привыкни к моим рукам. Старый Алфи — он, конечно, страшный и уродливый, но он твой муж. И он сделает всё аккуратно. Тебе будет хорошо, Сьюзи. Нам обоим будет хорошо. Я входил в неё медленно, плавно, сдерживая тот дикий, накопившийся за месяц шторм, что бушевал у меня внутри. Из-за её узкого таза и срока я двигался с такой пугающей, непривычной для меня осторожностью, будто держал в руках тончайший, хрупкий фарфор. Но при этом я брал своё. Уверенно, глубоко, с той самой мужской силой, которой она так долго тайно жаждала. — Ну вот, видишь… привыкаешь же, — шептал я ей прямо в губы между плавными, тяжелыми толчками, чувствуя, как её женское лоно согревается моим телом, растягивается и принимает меня полностью, без остатка. — Расслабляйся, радость моя, еще немного расслабься… Во-о-от так. Потерпи еще чуть-чуть. Хорошо же? Да, очень хорошо. Славная девочка. Из её горла больше не вырывались испуганные спазмы — теперь она тихо, сладостно вздыхала, крепко зажмурившись и вцепившись пальцами в лацканы моей рубашки. Вся та грязь, которую когда-то оставил после себя мой выродок-племянник, окончательно испарилась, выжженная этим чистым, интимным огнем, который бушевал между нами. Мы обманули её узкие кости, мы разжали эту спасительную анатомию её тела через покой и ласку. Но в самый пик, когда волна удовольствия накрыла нас обоих с головой, и до финала оставалось всего несколько секунд, её тело вдруг резко, судорожно изменилось. Я кожей почувствовал, как Сьюзи вся оцепенела. Её женское существо вокруг меня сжалось не от сладкой судороги, а превратилось в каменные, ледяные тиски. Она резко, испуганно вскинула голову, ловя ртом воздух, и в темноте спальни я увидел её глаза.В них не было неги. Там снова застыл тот самый первобытный, дикий, животный ужас. Её подсознание на самом пороге разрядки выдало сбой, вернув её в ту грязную лондонскую комнату. Она панически испугалась меня. Испугалась того, что сейчас произойдет то же самое, что сделал Олли. Она испугалась чужого семени внутри себя, испугалась этой липкой, грязной метки насилия. У меня внутри всё мгновенно замерло. Мой собственный животный инстинкт, эта бешеная мужская жажда финала, наткнулась на её страх и рассыпалась в прах. — Тихо, тихо…— хрипло, едва дыша от дикого напряжения, выдохнул я. Я замер внутри неё, не делая больше ни одного движения, и плотно, бережно прижал её к своей широкой груди. — Всё, Сьюзи. Замри. Ничего не будет, радость моя. Слышишь меня? Ничего туда не попадет. Никакой грязи. Не бойся меня. Я аккуратно, плавно потянул своё тело назад и вышел из неё, так и не кончив. Весь мой накопившийся за месяц жар остался при мне, внутри всё гудело и выло от неудовлетворенности. Главное — я замер вовремя, едва заметив этот дикий, ледяной спазм, который сковал её тело на самом пороге удовольствия. Я думал, что сейчас обниму её, прижму к себе и убаюкаю её страх своим хриплым басом, как делал всегда. Но я недооценил тот ад, который сидел внутри нее. В ту же секунду Сьюзи резко, со слепым, безумным ужасом в глазах оттолкнула меня. Она сбросила одеяло и, задыхаясь от беззвучных рыданий, рванулась с кровати. Её ноги подкашивались, она едва не упала на ковер, но с каким-то диким, животным упорством бросилась к двери ванной комнаты. Она плакала навзрыд — громко, надрывно, захлебываясь слезами, из её немого горла вырывались страшные, рваные девичьи всхлипы. Она начала судорожно, до крови растирать свои бедра руками, пытаясь содрать с себя невидимую нечисть, содрать кожу, лишь бы соскрести то, что, как ей казалось, я в ней оставил. Я в один миг впал в полнейший шок. Я накинул брюки и в два шага оказался в ванной. — Сьюзи! Эй! Ты чего творишь?! — я перехватил её за плечи, пытаясь удержать, но она билась в моих руках, как загнанная, отчаянно стремясь к крану с водой. — Ну-ка стоп, Сьюзи! Что такое? Кто тебя обидел, а? Посмотри на меня! Она обернулась ко мне. Её лицо было бледным, как мел, глаза покраснели, а губы тряслись. И тут, посреди этой кафельной тишины, она… заговорила со мной. На своем единственном, немом языке, от которого у меня сердце чуть в клочья не разорвалось. Она с силой, дрожащим пальцем ткнула себе туда, вниз, на своё лоно. А потом сразу же — обеими ладонями прижалась к своему круглому животу. Сьюзи судорожно, часто-часто закивала, беззвучно открывая рот в беззащитном крике, и снова показала на воду. Она давала мне понять. Она думала, что если это произошло… если между нами случилась эта близость, то вся история начнется заново. Что внутри неё зародится новая, еще одна беременность. Еще один ребенок, зачатый в таком же акте, который у неё ассоциировался только с кошмаром и болью. И что всё это — мужское тело, прикосновения, жидкость — это сплошная, постыдная грязь. Страшная, въевшаяся грязь насилия, от которой ей теперь уже никогда, вовек не отмыться. Вся моя бандитская спесь, вся ярость — всё это рассыпалось в прах. Я стоял на коленях на холодном полу ванной, удерживая испуганную девчонку, и у меня самого поджилки тряслись от щемящей, злой жалости. Её разум просто не знал, как устроена эта чертова природа. Из-за моего выродка-племянника Олли она думала, что близость — это всегда клеймо позора и новая порция боли. Я аккуратно, едва дыша, перехватил её израненные пальчики, убрал их от живота и крепко, до хруста в суставах, сжал её ладошки в своих руках.— Цыц, Сьюзи… Посмотри на меня. Ну-ка посмотри на Алфи, радость моя, — хрипло, сорвавшись на глубокий, баюкающий рокот, произнес я ей прямо в лицо. Моя жесткая окладистая борода коснулась её мокрой щеки. — Ничего не начнется. Слышишь меня? Я аккуратно прижал её к своей широкой груди, чувствуя, как её всю колотит крупная, непрекращающаяся дрожь. — И насчет грязи… — мой голос упал до глубокого, честного шепота. — Ты у меня чистая, Сьюзи. Слышишь? Самая чистая девочка во всей этой проклятой Англии. То, что сотворил тот выродок — это был грех, это была грязь, за которую он уже расплатился своей костью. Но то, что происходит между нами в этом доме… это не грязь, радость моя. Это законный брак. Это узы священные перед Богом моих предков. И я не закончил так, как ты боялась, Сьюзи. Ни одной капли туда не попало, я всё проконтролировал. Всё чисто, клянусь Торой! Чисто! Я не осквернил тебя! Тебе не нужно отмываться. Сьюзи замерла в моих руках. Её беззвучные рыдания начали утихать. Она внимательно, ловя каждый мой вздох, всматривалась в мое суровое, покрытое шрамами лицо, и я видел, как в её глазах этот дикий, животный ужас медленно, капля за каплей, начинает уступать место удивлению. Мои слова растапливали её ледяной страх, как горячий мед. Она судорожно вздохнула, её пальчики расслабились и доверчиво вцепились в мою рубашку. Она медленно опустила голову, утыкаясь носом мне в плечо, и я кожей почувствовал, как её каменно-твердый живот наконец-то обмяк под моими руками. Этот проклятый тонус, эта ледяная судорога, про которую хрипел Марк, просто растаяла без следа. Малыш внутри шевельнулся — легонько так, плавно, будто одобряя то, что его мать наконец-то нашла свою стену защиты. Я аккуратно завернул ее в теплое сухое полотенце и унес обратно на кровать. Укрыл тяжелым одеялом до самого подбородка и сам лег рядом, плотно прижав её к своему боку. — Ну вот и ладно, — тихо выдохнул я в темноту спальни, целуя её в бледную макушку. — Вот и хорошо. Отмылась? Засыпай.