Моя милая Сью

***

POV/СЬЮЗАН Когда дверь за Алфи закрылась, в доме снова стало слишком тихо. Птицы в саду пели красиво, но их голоса казались мне чужими, далекими. А вот тепло от его присутствия все еще было в комнате, словно от хорошо протопленной печи. Но сильнее всего я до сих пор чувствовала вес его руки на своем животе. Это ощущение до сих пор горело под кожей. Когда внутри меня кто-то резко, сильно повернулся, меня на секунду парализовал старый, глухой ужас. Это был не просто физический толчок — это был толчок из прошлого. Мой разум в одно мгновение вернул меня в ту страшную, грязную комнату, к тяжелому дыханию его племянника за моей спиной. Мне показалось, что тот кошмар ожил, что чудовище внутри меня проснулось и пытается прорваться наружу. Сердце забилось где-то у самого горла, мне стало нечем дышать. Я испугалась, а это ребенок. Испугалась я и того, чья кровь в нем течет. Я сама не поняла, как схватила Алфи за руку. Пальцы подействовали быстрее мыслей. Я вцепилась в его широкое запястье, чувствуя грубые рукава его тяжелого пиджака, и с силой прижала его огромную мозолистую ладонь к себе. Мне просто до смерти нужен был кто-то сильный. Кто-то, кто сможет удержать меня на плаву, кто заземлит меня и не даст сойти со ума от этого нахлынувшего страха. И его рука… она оказалась невероятной.Она была такой огромной, что закрыла собой почти весь мой живот. Тяжелая, горячая ладонь человека, который привык держать оружие и подчинять себе людей. Но когда маленький человек внутри меня толкнулся прямо в его покрытые шрамами пальцы, эта ладонь не сжалась. Она замерла. Я видела, как изменились серо-зеленые глаза Алфи под полями черной шляпы — в них отразилось такое трепетное, растерянное удивление, будто он прикоснулся к чему-то святому. Он не убирал руку. Он оставил её там, баюкая этот толчок, бережно укрывая моего ребенка от внешнего мира. И его тепло медленно, капля за каплей, начало перетекать в меня, вытесняя ледяной ужас. Под этой тяжелой, надежной ладонью малыш внутри меня вдруг затих, перестал метаться. Словно он, еще не родившись, своим крошечным существом почувствовал: этот огромный человек — родной. Он не причинит вреда. Он — защита. Я закрыла глаза. Мои пальцы все еще лежали поверх его огромной руки, и внезапно в самом низу живота, там, где только что бушевал испуг, разлилась странная, тягучая нега. Низ приятно, сладостно потянуло — это было новое, незнакомое мне ощущение, совершенно не похожее на прошлую боль. Рядом с ним, под давлением его горячей ладони, в моем теле проснулось что-то глубоко личное, интимное. Женское. Словно вся та грязь, которую оставил после себя его племянник, испарилась, смытая этим чистым, жарким током, шедшим от руки Алфи. Мне вдруг так отчаянно захотелось нарушить эту многомесячную тишину. Горло, как всегда, сдавило, в груди заклокотало горячее, дикое желание вытолкнуть наружу хотя бы один звук, одно-единственное слово, чтобы он услышал. Мои губы приоткрылись, я судорожно глотнула воздух, пытаясь позвать его, сказать, как сильно я… Но связки не послушались. Горло выдало лишь тихий, едва слышный, рваный вздох. Воздух прошел впустую, и ком застрял внутри. Я так и не смогла ничего сказать. Я открыла глаза и посмотрел в его суровое лицо. Алфи не ждал от меня слов. Он бережно погладил мой живот своей огромной ладонью, скрадывая мою немую беспомощность, а потом сказал, что через две недели заберет меня в Камден-Таун. В свой настоящий дом. Насовсем. В его глазах, обычно ледяных и страшных, сейчас было столько скрытой, ласковой силы, что мне больше не нужны были слова. Я медленно и очень уверенно кивнула ему. И если бы мое тело могло говорить, оно бы прошептало ему вслед: «Забери меня, Алфи. Твоя горячая рука — это и есть мой единственный дом». Наступал вечер, на усадьбу опускались тихие синие сумерки. По расписанию у меня должен был быть обычный, плановый осмотр, которые я ненавидела всей душой. Сиделка тихо прикрыла дверь, зашторила окна, чтобы защитить комнату от вечерней прохлады, а я осталась сидеть на кушетке, все еще баюкая ладонями свой живот и пытаясь удержать то самое чувство интимного тепла. Вскоре приехал Марк. От него, как всегда, пахло мятными каплями и хорошим табаком. Он вошел в комнату мягким, неторопливым шагом, ободряюще улыбнулся мне и осторожно поставил свой кожаный саквояж на край стола. Доктор всегда общался со мной очень хорошо, ласково, как со своей собственной дочерью. Он понимал мою тишину, никогда не заставлял меня делать то, чего я боялась, и не задавал лишних вопросов, на которые я не могла ответить. — Ну что, Сью, — тихонько произнес он, согревая свои ладони быстрым трением друг об друга, прежде чем подойти к кушетке. Он делал так всегда, чтобы не прикасаться ко мне холодными пальцами. — Давай проверим, как наши дела. Проведем нашу обычную плановую проверку, посмотрим, как поживает наш маленький Соломонс, ради которого Алфи готов перевернуть всю Англию. Я послушно откинулась на подушки, чувствуя себя в полной безопасности. Марк аккуратно, едва ощутимо приподнял край моего светлого платья, обнажая округлившийся живот.Сначала всё шло как обычно. Доктор достал из саквояжа мягкую измерительную ленту. Он деликатно, почти невесомо обернул её вокруг моего живота, замеряя его высоту, а затем пальцами осторожно прощупал кости таза. Я полностью доверяла ему и ни о чем дурном не думала. Доктор хмыкнул, перебив мой мысли: — Сью, ты плохо ешь. Нет аппетита? Я отрицательно покачала головой. Я ела хорошо. Подтвердила была няня, но она вышла. В общем, для меня мир был прост: Алфи сказал, что мы за каменной стеной, значит, так оно и есть. Марк продолжал осмотр, но я вдруг заметила, как его лицо на мгновение изменилось. Он на секунду замер, его пальцы на моих бедрах напряглись, а между бровей пролегла глубокая, резкая складка. Он тут же попытался скрыть это, мягко кашлянув и снова нацепив свою привычную, добрую улыбку, но внутри меня всё равно шевельнулось первое, смутное облачко тревоги. Затем доктор достал стетоскоп. Он приложил прохладную металлическую трубку к моему животу, наклонился и замер, вслушиваясь в тишину моего тела. Я внимательно наблюдала за каждым его движением. В комнате стало так тихо, что было слышно только размеренное, ленивое тиканье высоких напольных часов в углу. Доктор не шевелился. Он стоял, сильно наклонившись над кушеткой, прижав круглую мембрану стетоскопа чуть ниже моего пупка, и его глаза за стеклами очков были прикрыты. Он словно весь превратился в один огромный, напряженный слух. Поначалу его лицо оставалось спокойным, но секунды шли, складывались в минуты, а Марк всё не отстранялся. Внутри меня снова шевельнулось то самое смутное облачко тревоги. Обычный осмотр никогда не длился так долго. Я перевела взгляд на его руку, удерживающую металлическую трубку. Пальцы Марка едва заметно подергивались. Вдруг он открыл глаза, и в них не было его привычной мягкой улыбки. Он нахмурился, и эта резкая, глубокая складка между бровей, которую он так старался спрятать, прорезала его лоб с новой силой. Он резко, но аккуратно переставил стетоскоп гораздо ниже, к самому паху, и нажал чуть сильнее. Мое дыхание перехватило. Я уставилась на его профиль. В слабом свете вечерней лампы я видела, как побледнела его щека, а нижняя челюсть судорожно сжалась, поджав губы. Мне до смерти захотелось, чтобы этот осмотр поскорее закончился. Чтобы Марк, как обычно, тепло похлопал меня по плечу, улыбнулся и сказал, что всё хорошо. Я смотрела на его сосредоточенное, ставшее вдруг чужим и строгим лицо, и внутри меня, под сердцем, впервые за последние три месяца медленно разливался ледяной, тягучий страх. Я перевела взгляд на его руки, и внутри у меня всё мгновенно сжалось. Доктор медленно потянулся к своему саквояжу и достал оттуда тонкие белые перчатки. До этого он всегда ограничивался лишь измерительной лентой и прохладной трубкой стетоскопа, но теперь его движения были другими — быстрыми, собранными и пугающе серьезными. В комнате словно стало еще холоднее. Запах талька от перчаток мгновенно перебил тонкий, уютный аромат лавандового меда, который оставил после себя Алфи. — Сьюзи, детка, — Марк заговорил очень тихо, и в его голосе больше не было той легкой, привычной веселости. — Мне нужно проверить еще кое-что. Очень аккуратно. Потерпи совсем немного. Он мягко, но настойчиво коснулся моих коленей, прося раздвинуть ноги для внутреннего осмотра. В ту же секунду меня словно ударило током. Мой разум в одно мгновение вышвырнул из головы и уорикширские холмы, и ласковые слова Алфи, и тепло веранды. Меня с головой накрыла та самая страшная, грязная комната на заводе. Чужие, грубые руки, тяжелое дыхание его племянника над моим ухом, беспомощность и разрывающая боль — всё это ошалелой, удушливой волной хлынуло обратно. Я судорожно выдохнула, из горла вырвался рваный, беззвучный спазм. Я резко, со слепым, первобытным ужасом в глазах сжала колени, намертво закрываясь от доктора. Пальцы намертво вцепились в края кашемировой шали, подтянув её к самому подбородку, словно щит. Я затряслась всем телом, вжимаясь спиной в кушетку, и начала быстро-быстро мотать ставшим бледным лицом из стороны в сторону. «Нет, нет, пожалуйста, не надо, не трогайте меня», — кричало всё внутри меня, но связки выдавали лишь сиплый, сухой воздух. Марк тут же отпрянул, подняв руки в белых перчатках вверх, чтобы показать, что он больше не прикоснется ко мне без разрешения. На его лице отразилась такая глубокая, болезненная жалость, от которой мне стало еще страшнее. — Тихо, тихо, Сьюзи… Всё хорошо, — доктор Марк сделал шаг назад, его голос дрожал от сострадания. — Я осторожно. Очень осторожно. Я продолжала тяжело, загнанно дышать, глядя на него дикими, полными слез глазами. Внизу живота, там, где еще пару часов назад от воспоминаний об Алфи сладостно и тягуче разливалась интимная нега, сейчас всё закаменело. Мышцы сжались в такой плотный, болезненный узел, что мне показалось, будто этот спазм задушит малыша. Моё испуганное тело снова, как и три месяца назад, превратилось в глухую, непробиваемую крепость. Марк медленно и тяжело вздохнул. — Пожалуйста, Сьюзи. Мы только проверим и убедимся, что все идет как надо. — он снова положил ладони на мои колени. — Ради Алфи, ради его спокойствия. — взмолился он, и я развела ноги, сожмурившись. Я сцепила кулаки, сжала зубы и только всхлипнула, как меня обдало холодом инструментов. Сначала один, и я дернулась, как кобыла, от боли, издав звук, затем второй. Доктор поспешил извиниться. — Прости. Я взял самые маленькие. Это недолго. Дыши и руки на грудь. Я стала ерзать, было больно, все тянуло. Руки впились в кровать. Доктор оценил обстановку, слегка нажимая на живот. Всё. Я больше не могла терпеть, я стала издавать звуки, сжиматься и почти плакать. Доктор поспешил прекратить до начала истерики, но было поздно. — Отдыхай, Сьюзи, — тихо сказал он, бережно накрывая мои дрожащие ноги одеялом. — Кушай мед и ни о чем не думай. Я сам обо всем позабочусь. Он повернулся к столу и начал поспешно собирать инструменты, а я осталась лежать, сжавшись в комок. Слезы наконец прорвались и горячими каплями потекли по щекам, пачкая дорогую шерсть шали. Я прижала ладони к каменно-твердому животу, беззвучно умоляя Алфи вернуться прямо сейчас. Мне до безумия нужно было, чтобы его огромная, честная ладонь легла сверху и вернула то интимное тепло, которое только что так безжалостно растоптал этот плановый осмотр. Когда за доктором Марком закрылась дверь, я осталась лежать на кушетке, сжавшись в тугой, дрожащий комок. В комнате постепенно гасили свет, наступала глубокая ночь, но я так и не смогла сомкнуть глаз. Стоило мне на секунду прикрыть веки, как перед глазами снова возникали тонкие докторские перчатки и ледяные руки, тянущиеся к моим коленям. Дикий панический страх, что Марк — этот добрый, заботливый Марк — на самом деле хотел причинить мне боль и сделать с моим телом что-то ужасное, полностью выжег во мне все остатки сна. Внизу живота, вместо недавней сладкой неги от воспоминаний об Алфи, теперь стоял лютый, мертвенный холод. Малыш затаился и не двигался, а моя матка, окаменевшая от тонуса, казалась тяжелым, чужеродным камнем, который душил ребенка изнутри. В четыре часа утра я больше не могла выдерживать эту удушливую темноту. Сердце колотилось так бешено, что дышать было больно. Мне нужен был Алфи. Только он. Мне нужно было почувствовать его тяжелую ладонь, которая одна могла прогнать этот кошмар. Я сбросила одеяло, босыми ногами ступила на холодный пол и, кутаясь в кашемировую шаль, выбежала в темный коридор. Мои пальцы дрожали, когда я добежала до большой телефонной коробки на стене у лестницы. Наша беззвучная тишина душила меня. Я судорожно схватила тяжелую металлическую трубку, прижала её к уху и попыталась крутить рычаг, но из моего горла вырвался лишь сухой, сиплый спазм — я не могла сказать телефонистке ни слова. — Сьюзи! Боже мой, девочка, ты что творишь? — из темноты коридора выбежали испуганные няньки. Они накинули на мои плечи теплую ткань, мягко, но настойчиво перехватили мои руки, забирая трубку. Я отчаянно вцепилась в аппарат. Слезы брызнули из глаз, и я принялась судорожно показывать им жестами: сначала прижала руку к уху, изображая разговор, а потом растопырила пальцы и приставила их к подбородку, показывая его окладистую бороду. Алфи. Мне нужен Алфи. Я тыкала пальцем в телефонную коробку, умоляя их глазами, беззвучно открывая рот в беззащитном крике. Вынув из-под ночного платья звезду Давида, я молила их, перед Б-гом и миром. — Тихо, тихо, детка, — сиделка мисс Кларк пыталась удержать меня. — Уже глубокая ночь, Сьюзи. Мистер Соломонс в Лондоне, он спит. Нельзя его будить в такое время. Доктор просто делал свою работу, никто не хотел причинить тебе вреда… Но я не сдавалась. Меня била крупная, непрекращающаяся дрожь, я качала головой, падала перед ними на колени и продолжала судорожно чертить в воздухе пальцами силуэт его высокой черной шляпы. В моих глазах было столько первобытного, дикого отчаяния, что няньки наконец переглянулись. Моя немая мольба сломала их строгость. Мисс Кларк тяжело вздохнула, аккуратно подняла меня с пола и сама взяла трубку. — Ладно, ладно, тише, девочка… Оператор? Дайте Лондон. Камден-Таун. Срочно. Минуты ожидания казались мне вечностью. В трубке что-то щелкало, гудело, и этот далекий шум лондонских проводов отзывался глухими ударами прямо в моем каменно-твердом животе. Наконец на том конце провода раздался тяжелый, рваный щелчок, и из мембраны вырвался сонный, но мгновенно ставший опасным, хриплый бас. — Какого, бля, черта?! — со злостью прорычал Алфи в трубку на том конце линии сонным голосом. — Кто посмел звонить старому еврею в такую рань, мать твою? Если вы не привезли мне золото или если итальянцы не взорвали мою пекарню, я лично скормлю вас свиньям, вы меня слышите?! Мисс Кларк вздрогнула от его грозного рыка и поспешно извинилась. — Это звонок от Сью. Она плачет. Мы не можем успокоить её, сэр. — Чего? Плачет? — послышалось отдаленно и она сунула трубку мне. Я прижала её к уху обеими руками, притиснулась губами к черному металлу и… просто разрыдалась. Из моего горла не могло вырваться ни одного слова, но я плакала ему в трубку навзрыд. Горько, надрывно, захлебываясь беззвучными слезами, которые теперь перешли в громкие, беззащитные девичьи всхлипы. Весь мой страх перед белыми перчатками, весь этот ледяной тонус внизу живота — всё это я выплескивала ему в телефонный провод. На том конце линии мгновенно воцарилась мертвая тишина. Весь его сонный гнев испарился в одну секунду. Я услышала, как тяжело и часто задышал Алфи, как зашуршала его одежда — он явно вскочил с постели, едва узнав мои слезы. — Сьюзи? — его голос резко изменился. В нем больше не было бандитской ярости, остался только густой, испуганный, невероятно нежный рокот. — Сьюзи, девочка моя, радость моя, это ты? Ты чего ревешь, а? Чтоб меня, ну-ка тихо, тихо… Перестань плакать, слышишь меня? Старый Алфи здесь. Я с тобой. Меня всю трясло, из горла вырывались эти рваные, беззащитные звуки, а из мембраны трубки лился его горячий, надежный бас, который обволакивал меня, как плотное шерстяное одеяло. — Тихо, чудо, тихо, — гудел Алфи, и я прямо слышала сквозь лондонские провода, как он тяжело дышит, пытаясь унять собственное перепуганное сердце. — Ну-ка вытри слезки, слышишь меня? Слышишь старого Алфи? Ты дыши, Сьюзи. Ровно дыши, да, радость моя. Кто тебя обидел? Я прижала трубку к уху еще сильнее, зажмурившись, а по щекам всё текли и текли горячие слезы. Я не могла сказать кто меня обидел и как. Но это были уже другие слезы — слезы облегчения. Лед внутри меня наконец-то начал таять. — Послушай меня сюда, Сьюзи, послушай своим чистым девичьим умом, — его голос стал еще тише, превратившись в глубокий, баюкающий шепот. — Прижми сейчас ладошку к животу. Сделай это для меня, радость моя. Согрей там маленького Соломонса. Ты его напугала, да? Он чувствует, как ты плачешь. Никакой боли больше не будет, Сьюзи. Никогда, блин, слышишь меня? Я всё улажу. Я послушно опустила свободную руку на свой каменно-твердый живот. И от его слов, от этого невероятного, ласкового рокота в трубке, низ живота снова приятно, сладостно потянуло. Тот самый интимный, жаркий ток, который проснулся во мне еще днем на веранде, хлынул по венам с новой силой. Малыш внутри, который всю ночь не двигался, вдруг едва заметно, мягко шевельнулся под моими пальцами, словно тоже услышал его голос через мое тело и успокоился. Он признал его. Я судорожно глотнула воздух, вытерла лицо краем кашемировой шали и очень сильно закивала в пустой, темный коридор. Мои губы беззвучно зашевелились, пытаясь вытолкнуть ответ, но связки выдали лишь благодарный, счастливый вздох. — Ну вот и ладно. Вот и хорошо, — тихо пробасил Алфи, и в его голосе послышалась глубокая, ласковая улыбка. — Ложись в постель, Сьюзи. Закрывай глаза и засыпай. Мисс Кларк аккуратно забрала у меня трубку и повесила её на рычаг. В коридоре снова воцарилась тишина, но теперь она больше не была страшной. Внизу живота разливалось мягкое, интимное тепло, прогнавшее ночной холод. Няньки бережно увели меня в спальню, и, едва моя голова коснулась подушки, я уснула глубоким, спокойным сном — впервые за эти долгие три месяца зная, что моя стена, мой Алфи, заберет меня.