Моя милая Сью

***

POV/АЛФИ Камден-Таун. Семь часов утра. На лондонские крыши опустился хмурый, грязный туман, а я так и не смог сомкнуть глаз. Ни на одну, блин, секунду. Я мерил кабинет шагами, тяжело налегая на трость, и её набалдашник глухо стучал по половицам, утомляя мой и без того раскалённый мозг. В ушах до сих пор стоял её плач. Этот надрывный, беззвучный девичий всхлип в телефонной трубке, от которого у меня ночью чуть хребет в трусы не осыпался. Что там произошло? Что этот доктор сотворил с моей девочкой во время своей гребаной плановой проверки? Я не выдержал. Шагнул к столу, крутанул рычаг аппарата так, что чуть пальцы себе не вывихнул, и рявкнул телефонистке дать мне квартиру Марка. Ждать, пока этот учёный пень соизволит сам доехать до конторы, у меня больше не было сил к едрене фене. На том конце провода наконец щелкнуло, и Марк хрипло, спросонья выдавил в трубку: — Алло… Я набрал в легкие воздуха и выдал такой бас, что со стен кабинета чуть штукатурка не посыпалась: — Приятель, чтоб меня! — прорычал я в раструб. — Какого черта ты там вчера сделал, а?! Какого, блин, хрена произошло на твоём плановом осмотре, что девчонка звонила мне в четыре часа утра и ревела навзрыд так, что у меня чуть уши набок не съехали?! Говори прямо, не тяни из меня жилы! Ты зачем испугал её, м?! В трубке воцарилась тяжелая тишина. Я слышал, как Марк на том конце Лондона судорожно вздохнул, и весь его сон как рукой сняло. — Алфи, успокойся и послушай меня внимательно, ради всего святого, — голос доктора стал пугающе серьезным, и у меня внутри всё мгновенно сжалось. — Всё плохо, Алфи. Я только что собирался ехать к тебе, чтобы выложить всё лично. Вчера был не просто замер живота. Я был вынужден осмотреть Сьюзи изнутри, с инструментами. И именно поэтому она разревелась. Я замер у стола. Рука на телефонной трубке напряглась до хруста в суставах. — Инструментами? Зачем, блять? Говори прямо! — Потому что при внешнем осмотре мне не понравилось сердцебиение плода, — безжалостно продолжал Марк. — Сьюзи панически испугалась, когда я достал приборы. Её затрясло, она сжала колени, заперлась от меня, как от маньяка. Мне пришлось действовать силой науки, Алфи, и результаты… результаты дрянь. Я бегал глазами по комнате. — Так? — Во-первых, у нее анатомически ещё узкий таз. Чисто девичий, ещё неразвитый таз. Её кости узкие, плод при родах будет идти тяжело. Челюсть у меня свело так, что зубы скрипнули. — Таз узкий, говоришь? Да, она хрупкая птичка, я это знаю. Но, нельзя его что ли расширить? Марк кашлянул. — Это кости, Алфи. Я занервничал. — Чтоб меня, а. Я не разбираюсь в женских делах, приятель. Мне сложно представить. Ладно, говори дальше, Марк. Не мотай мне нервы! — Во-вторых, внутренний осмотр показал, что у неё критически короткая и жесткая шейка матки, — Марк заговорил тише, почти зловещим шепотом. — Чего? — уточнил я, сложно и долго ориентируясь в анатомии. Марк вздохнул. — Алфи, у меня нет времени знакомить тебя с основами женского тела! Скажу вот что… Твой паршивый племянник… эта мразь сломала её изнутри. Её женская природа превратилась в сплошной рубец, затянутый в узел от страха. Из-за этого дикого, животного ужаса её матка сейчас находится в постоянном, страшном тонусе. Она словно сжата в железный кулак. Организм пытается вытолкнуть эту беременность, воспринимая плод как кусок того самого кошмара. Сердцебиение плода критически слабое. Малыш угасает, Алфи. С её узким тазом, зажатой шейкой и такой крайней слабостью ребенка… шансов, что он родится живым, почти нет. Природа сама стирает то, что было зачато в грязи. Я стоял с прижатой к уху трубкой в полнейшем, диком шоке. Я не мог вымолвить ни слова. Воздуха в легких резко не осталось. Моя огромная ладонь — та самая ладонь, под которой еще днем сладостно и тягуче ныл её низ живота — задрожала. Внутри меня раскололся мир. Живой, блин, человек… он ведь толкнулся вчера прямо в мои шрамы на пальцах! Я растерялся. — Природа стирает? Я не понимаю, её тело отторгает? Или что? Нет, я уверен она любит свое чадо. Марк зацепился за это. — Правда? Ты что издеваешься, Алфи? Я бы не был так уверен. Короче, ей нужно фанатичное, абсолютное чувство безопасности, — добивал Марк через провод. — Ты должен быть рядом с ней каждую секунду. Только если её разум полностью расслабится рядом с тобой, если она поймет, что этот кошмар больше никогда не вернется, её тело расслабится, шейка удлинится, и матка перестанет входить в тонус. Это мой единственный медицинский рецепт. Ты должен забрать её. Прямо сейчас. Я тяжело опустился обратно в кресло, тупо уставившись на свои мозолистые руки, а внутри меня разгоралось лютое, упрямое, звериное решение. Забрать её к себе? Оберегать её, греть её ладошки, баюкать её в своих огромных руках каждую ночь, пока вся её боль не испарится без следа? Бог ты мой, и где прежний Алфи Соломонс? Зачем я вписался в эту затею? — Да, — тихо, со всей силой и яростью, на какую был способен, произнес я, перебивая врача. — Я еду в Уорикшир прямо сейчас. Но чем опасен тонус, ты мне объясни? Марк взмолился. — Схватки, ложные, потом настоящие. Рожать ещё рано. Ты вообще когда-нибудь встречался с бабами, честное слово, Алфи? *** Дорога от Уорикшира до Камден-Тауна летела под колеса, как сумасшедшая. Мой водитель жал на газ так, что рессоры к чертям лопнули, но мне было плевать. Главное — она сидела рядом со мной, на заднем сиденье моего автомобиля. Живая, укутанная в три слоя теплых одеял и ту самую кашемировую шаль. В полдень, когда я влетел в её комнату и рявкнул нянькам собирать шмотки, Сьюзи была бледная, как смерть, её колотило после ночных слез. Но стоило мне прижать её к себе, забрать из этого пансиона и закрыть за нами тяжелую дверцу машины, как её наконец отпустило. Она сидела тихо, прижавшись плечом к моему пальто. А я смотрел в окно на пролетающие серые английские поля и прокручивал в голове этот разговор с Марком про её таз, и тонус, от которого у меня до сих пор внутри всё горело, чтоб меня. Я не понимал от чего меня штормило, от страха, или от волнения, или от вожделения к ней. — Слушай меня, Сьюзи, — нарушил я тишину своим самым ворчливым басом. — Послушай, мадам. Мы едем в Лондон. В Камден-Таун. Там у меня большой дом, тепло, и никто, блин, ни одна ученая шваль с железными приборами больше к тебе без моего спроса не прикоснется, так? Но тут есть один очень важный момент. Сьюзи повернула ко мне лицо, внимательно уставившись своими огромными глазами из-под шерстяного капюшона. — Малой там, внутри… — я аккуратно, едва дыша, положил свою огромную мозолистую ладонь поверх одеяла, на её живот. — Он ведь растет, верно? Растет. И этому человеку, когда он появится на свет, кровь из носу нужна фамилия. Хорошая, крепкая, честная фамилия, которую уважают на этих проклятых улицах. Не фамилия того выродка Олли, и не клеймо незаконнорожденного сироты, упаси Б-г. Ему нужна фамилия Соломонс. А чтобы он стал Соломонсом по всем законам… нам с тобой, девочка, нужно пожениться, так? Я замолчал, потирая бороду свободной рукой. Сьюзи не вздрогнула. Она лишь глубже вздохнула, и под моей горячей рукой её живот наконец-то стал мягким, расслабленным, отпуская этот чертов тонус. — Раввин Брамс уже ждет нас в Камдене, — продолжил я, утыкаясь взглядом в потолок машины, чтобы не выдать своего смущения. — Мы сделаем всё быстро, чисто, со всеми священными узами, да? Ты станешь моей законной женой, Сьюзи. И ни одна живая душа в этом мире больше не посмеет посмотреть на тебя косо. Сьюзи насторожилась, показав мне безымянный палец и переведя моё внимание на живот. Она развела плечами в жесте «но, как?» Я понял её посыл, и из меня вырвался смех. — Я не за этим женюсь, Сью. О, Всевышний, это не то, о чем ты подумала, негодяйка. Она смутилась, пряча улыбку. Я осознал, что она была не так проста, как казалось. Голова её вполне себе соображала. Я потер руки. — А пока мы едем… надо придумать имя для этого мелкого солдатика. Я достал из кармана помятый лист бумаги, огрызок карандаша и нахмурился, делая вид, что страшно занят важными подсчетами. — Если родится пацан… хм. Давай назовем его Адам? Адам Соломонс. Звучит? По-моему, очень даже солидно, бля. Будет держать в кулаке все лавки Уайтчепеля. А если девка? Ну, девка — это сложнее. Девке нужно имя нежное, но упрямое. Как тебе… Ева? Или, может, Эстер? Я повернул голову к Сьюзи, собираясь спросить, какое имя ей больше по душе, и слова застряли у меня в глотке. Она смотрела на мой блокнот, на мои нахмуренные брови, на то, как я грыз карандаш. Вдруг её тонкие пальчики скользнули из-под одеяла. Очень аккуратно, но уверенно она забрала у меня из рук блокнот и этот несчастный огрызок карандаша. Я замер, тупо уставившись на неё. Девочка, которая три месяца сидела как стеклянная кукла и слова вымолвить не могла, сейчас сама, по своей воле, открыла мой листок. Её рука слегка дрожала, но она прижала грифель к бумаге и начала медленно, буква за буквой, что-то выводить. Я едва дышал, боясь шевельнуться и спугнуть это чудо. В салоне машины стало так тихо, что было слышно только, как карандаш тихонько скребет по дешевой бумаге на ухабах дороги. Наконец она остановилась. Перевела дыхание и протянула листок обратно мне. Я посмотрел на страницу. На чистом листе её аккуратным, круглым почерком было выведено всего одно имя. Алфи. У меня внутри всё мгновенно перевернулось. Алфи. Сьюзи написала «Алфи». Она хотела назвать малого моим именем.Я тупо уставился на эти четыре буквы, чувствуя, как у меня под кожей разливается дурацкое, совершенно непривычное для меня смущение. Щеки под бородой будто огнем обожгло. Я — старый, хромый, уродливый лондонский волк, у которого руки по локоть в крови и грехах. Вся шваль в Уайтчепеле дрожит от моего имени. И она… она хочет дать это имя своему самому чистому, невинному существу. — Чтоб меня, Сьюзи… — хрипло, едва слышно выдавил я, качая головой и чувствуя, как у меня самого горло перехватило. — Ну какой, еб вашу, Алфи? Ты посмотри на меня. Грешник, вашу машу. Не достоин этот малый носить имя такого, как я. Ему нужно что-то получше. Что-то святое. Я поднял на неё глаза, собираясь забрать листок, но слова застряли у меня в глотке.Сьюзи смотрела на меня своими огромными глазами, и в них не было ни тени сомнения. Только эта её робкая, тихая улыбка и такая безграничная, абсолютная вера, от которой у меня вся бандитская спесь испарилась, как дым над Темзой. Для неё я не был грешником. Для неё я был единственным, кто пришел и закрыл её собой от всего этого проклятого мира. Я был её домом.У меня в груди поднялась такая горячая, бешеная лавина чувств, что дышать стало нечем. Я медленно, бережно потянулся к ней. Мои огромные мозолистые ладони легли на её бледные щеки. Моя жесткая окладистая борода коснулась её лица. Я наклонился и впервые за все эти долгие, проклятые месяцы поцеловал её. Не в лоб, как ребенка. Нет. Я прижался своими сухими губами к её мягким, робким губам. Это был короткий, невероятно нежный и одновременно отчаянный поцелуй, в который я вложил всю ту бешеную защиту и любовь, на какую вообще был способен. Сьюзи вздрогнула от неожиданности, но не отпрянула. Наоборот, её пальчики доверчиво вцепились в лацкан моего тяжелого пальто, и она закрыла глаза, полностью отдаваясь этому новому для нее чувству. Малыш внутри шевельнулся — мягко так, уверенно, будто одобряя свой выбор. Он тоже согласился. — Ладно, — хрипло выдохнул я, нехотя отстраняясь и бережно вытирая большим пальцем слезинку, покатившуюся по её щеке. Я забрал у неё листок и аккуратно спрятал в карман пальто. — Таки пусть будет Алфи. Маленький Алфи Соломонс. *** Вечер пролетел быстро и, загнав перевозбужденную событиями Сью в постель, я начал медленно, едва ощутимо поглаживать её округлившийся живот, баюкая их обоих в этой тишине. Свободной рукой я аккуратно убрал растрепанную прядь волос с её бледного лба. Сьюзи прикрыла глаза, её дыхание стало ровным, глубоким. На губах снова заиграла та самая робкая, счастливая улыбка. Она переодически снимала и опять надевала кольцо, что я надел на её руку сегодня. — Не играйся им, Сьюзи, потеряешь. — буркнул я, однако, мысли мои на месте не стояли. Наоборот, мой раскаленный мозг погнал вперед на полной скорости, как нелегальный грузовик с виски. Я смотрел на её живот, под которым сладостно и мягко тянуло, и у меня уже выстраивался четкий, деловой план на ближайшие месяцы. — Слушай, Сьюзи, — тихонько пробасил я, перехватывая ее ладонь с колечком. На этот раз она пыталась снять его зубами. — Раз уж мы теперь официально Соломонсы, и Марк временно оставил меня в покое со своими дурацкими лекциями, надо поговорить за дела серьезные. За роды твои, бля, и за то, как мы этого мелкого Алфи тут устраивать будем. Сьюзи не открывала глаз, но я кожей чувствовал, как она внимательно ловит каждый мой хриплый вздох. — И насчет барахла для малого, — продолжил я, довольно потирая бороду свободной рукой. — Завтра же отправлю водителя в центр. Пусть купит, что есть в этих пафосных английских магазинах. Нам нужна коляска. Большая такая, крепкая, чтоб на лондонских ухабах нашего парня не трясло. И кроватку закажу у лучших мастеров из красного дерева, да. Что там ещё надо? Пеленки и вещи сама будешь выбирать. Ты же мать. Вдруг тишина в комнате взорвалась.Сьюзи резко, как от удара током, вскочила на кровати. Весь её сонный покой испарился в одну секунду. Она села прямо, тяжело и часто дыша, а её огромные глаза округлились от такого дикого, суеверного ужаса, что у меня самого чуть трость из рук не выпала.Прежде чем я успел вымолвить хоть слово, она принялась отчаянно, судорожно махать своими маленькими ручками прямо перед моим носом. Сначала она с силой скрестила ладони в воздухе, показывая жесткое, безоговорочное «нет». Потом яростно затрясла головой из стороны в сторону, беззвучно открывая рот в беззащитном, но упрямом крике. А затем она с силой прижала обе руки к своему животу, замерла и уставилась на меня так, словно я только что предложил ей продать нашу пекарню итальянцам. Я замер, тупо уставившись на неё в полнейшем шоке. Воздуха в легких резко не осталось. — Эй, ты чего? — растерянно проворчал я, и в моем басе проступило глупое мужское смущение. — Что я такого сказал, а? Я же просто хочу, чтоб всё было готово… Но она не унималась. Девчонка снова яростно замахала руками, указывая пальцем сначала на окно — туда, в сторону лондонских магазинов, а потом опять на скрещенные ладони. В её глазах стояли слезы. И тут до моего старого еврейского ума наконец дошло. Дошло с такой силой, будто мне в лоб прилетел кусок рельса, вашу машу! Суеверие. Древнее, глупое, чисто бабское суеверие. Она ведь думала, что нельзя покупать вещи ребенку заранее, пока он еще не появился на свет. Для неё это было страшной приметой, накликиванием беды на этого слабого, угасающего малыша. Она испугалась, что если я сейчас забью комнату бархатом и колясками, природа разозлится и заберет у неё ребенка. У меня внутри всё сжалось от такой щемящей, злой нежности, что я едва не выругался. — Сьюзи… мать твою, — хрипло, как можно мягче выдохнул я, аккуратно ловя её дрожащие ладошки в свои огромные мозолистые руки. — Ну всё, всё, птичка, успокойся. Посмотри на меня. Ну-ка посмотри на старого Алфи. Я потянул её на себя, заставляя снова опустить голову мне на колени, и укрыл её плечи тяжелым одеялом. Сьюзи судорожно вздохнула, утыкаясь носом в мои грубые брюки, но сопротивляться больше не стала. — Понял я, понял, — ворчливо, но ласково загудел я ей в самые волосы, пока моя ладонь снова устраивалась на её округлившемся животе. — Старый Алфи — он, конечно, гангстер, но с твоими приметами спорить не станет, так? Малый родится, заорет на весь Камден, и вот тогда я в один день скуплю ему все. Договорились? Ты мне кивни, детеныш, чтоб я видел. Сьюзи замерла, вслушиваясь в мой рокочущий бас. А затем, глубоко и облегченно выдохнув, она послушно, доверчиво кивнула мне прямо в колено. — Вот и ладно, — тихо выдохнул я, убирая растрепанную прядь с её лба. — Вот и хорошо, жена. Спи.