Моя милая Сью

***

POV/АЛФИ Дорога до Бирмингема казалась бесконечной, но мне нужно было убраться из Лондона хотя бы на пару часов. Просто чтобы выдохнуть. Внутри машины пахло сыростью, табачным дымом и тем самым специфическим медицинским спиртом, который Марк использовал во время осмотра. Осмотр… Мать вашу, стоило вспомнить эти полчаса. Сьюзи лежала на кровати, сжавшись в комок, пока Марк деликатно, едва дыша, проверял её пульс и расспрашивал. Она не издала ни звука. Только смотрела на нас своими огромными, пустыми глазами, в которых застыл такой первобытный ужас, что мне хотелось пойти и немедленно вышибить мозги собственному племяннику. Когда мы вышли, Марк молча кивнул. Мы вышли на крыльцо, и холодный, пропитанный гарью лондонский воздух тут же обжег лицо. Марк долго не открывал свой саквояж, просто стоял, пряча зябнущие пальцы в карманах пальто и глядя на мокрую брусчатку. — Она не понимает что с ней, — тихо, но отчетливо произнес Марк, и у меня внутри словно заклинило какой-то важный винтик. — Срок уже достаточный. Около двенадцати недель. Физически её тело выдержит, она молода и здорова. Но её разум… Алфи, девочка не осознает всей ситуации. Марк повернулся ко мне, и в его глазах, обычно равнодушных к бандитским разборкам, я увидел глухую, человеческую тяжесть. — Если её родители запрут её в лечебницу, как они планируют, она не выносит этого ребенка. В приютах или клиниках святого Иуды её просто доканают морально. Ей нужен абсолютный покой, сытость и стена, которая защитит её от любого воспоминания о случившемся. Иначе мы потеряем и её, и дитя. Я тогда ничего не ответил Марку. Лишь молча сунул ему в карман тяжелый кошель с золотыми соверенами, развернулся и пошел к машине. А потом, уже садясь в салон, я бросил последний взгляд на тусклое, пыльное окно на втором этаже.Штора была слегка отодвинута. В слабом свете уличного фонаря я увидел её лицо. Сьюзи прижималась лбом к холодному стеклу, и смотрела на меня. Она не кричала, не помахала в ответ, глядя мне вслед так, словно вместе со мной из этой грязной подворотни уходила её последняя надежда. Эта злая, упрямая жалость въелась мне под кожу, как пороховая гарь. Ей нужно было решение. И мне нужно было решение. Чистое, надежное. Именно поэтому сейчас я сидел в полумраке закрытого кабинета на Смолл-Хит. Напротив меня, за тяжелым дубовым столом, сидел Томас Шелби. Он, как обычно, неторопливо курил свою сигарету, глядя на меня своим фирменным, ледяным, насквозь видящим взглядом. На столе между нами стояла наполовину пустая бутылка ирландского виски. — Ты приехал из Лондона посреди ночи, Алфи, без предупреждения и без своих громил, — спокойно, почти шепотом произнес Томми, выпуская тонкую струйку дыма. — Твои люди в Камдене шепчутся, что ты сам не свой. Что случилось? Итальянцы снова жмут? Я тяжело опёрся на трость, ведь внутри по-прежнему было плохо. — Итальянцы? — я хрипло усмехнулся, качая головой. — О, Томми, друг мой… Если бы это были всего лишь чертовы итальянцы со своими глупыми ножичками, я бы не стал тратить бензин на твою унылую дыру под названием Бирмингем. Дело хуже, Томас. Намного, блять, хуже. Дело в моей собственной крови. Шелби слегка прищурился, едва заметно подавшись вперед. Он умел слушать, этого у него не отнять. — Мой племянник, — выплюнул я, и челюсть свело от ярости. — Эта тварь, этот выродок… он изнасиловал девочку. Совсем молодую, тихую. Она говорить не может, Томми. Ни слова. И сегодня доктор подтвердил: она носит ребенка. От этого ублюдка. В кабинете повисла тяжелая, густая тишина. Томми не перебивал. Он просто курил, но я заметил, как его пальцы, держащие сигарету, на секунду замерли. Шелби слишком хорошо знал, что такое семейные грехи. — Её родители — жалкие крысы, бля, — продолжил я, чувствуя, как голос срывается на утробный рык. — Они хотят упрятать её в лечебницу для умалишенных, чтобы соседи не шептались о позоре, так? В психушку, Томми! Девчонку, которая и так дышать боится! Я видел её сегодня… я уходил, а она прижалась к окну и смотрела. Без звука. Она смотрела на меня так, будто я её последний шанс не сдохнуть в канаве. И знаешь что? Я заберу её, так? Клянусь Богом моих предков, я приеду утром и заберу её в Камден. Я подался вперед, заставив зазвенеть стаканы на столе.— Но мне нужно, чтобы это было чисто, Томас. Мне нужны твои связи. Твои люди в приходах, твои фальшивые документы, твои чертовы юристы. Мне нужно сделать так, чтобы по бумагам эта девочка и её будущий ребенок вообще не имели отношения к той падали, что зовется моим племянником. Чтобы её родители утерлись и забыли её имя. Я сделаю этого ребенка своим законным наследником, Томми. Но мне нужен твой холодный ум, потому что у меня сейчас внутри всё горит. Я желаю, мать их, прикончить всех троих причастных, да? Томми молчал еще несколько секунд, глядя на то, как догорает его сигарета. Затем он медленно потушил её в пепельнице, поднял на меня свои синие глаза и спокойно произнес: — Хорошо, Алфи. У меня есть приют в Уорикшире, официально оформленный на фонд Грейс. Мы перевезем её туда на первое время, пока в Камдене всё не утихнет, а документы я сделаю через своих людей в Лондоне. Я с облегчением откинулся на спинку стула, чувствуя, как с души свалился огромный, давящий камень. Решение было принято. Теперь оставалось самое главное — вернуться на рассвете и забрать Сьюзи.

***

Прошло три месяца. POV/АЛФИ Три месяца в Уорикшире тянулись как густой, приторный мед. Для такого человека, как я, привыкшего к грохоту портовых кранов Камдена, матерной ругани моих пекарей и постоянному запаху пороха в воздухе, эта усадьба Томми Шелби казалась какой-то чертовой галлюцинацией. Тишина стояла такая, что у меня поначалу с непривычки голова раскалывалась. Кругом эти зеленые холмы, птички поют… Тьфу, блин, пастораль. Но для Сьюзи это место стало настоящим спасением. Настоящей крепостью. Здесь не было этих её паршивых родителей, не было косых взглядов уличных кумушек. Была только безопасность. И я платил за нее золотом, исправно, каждую неделю. Я наезжал к ней по пятницам. Мой автомобиль каждый раз был забит коробками так, что рессоры трещали. Мой водитель ворчал, но я лишь рякал на него, чтоб помалкивал. Я вез девчонке всё, до чего мог дотянуться мой старый еврейский ум. Свежие плетенки из моей лучшей пекарни — чтоб еще теплые, с хрустящей корочкой. Мед, кремы французские для кожи, отрезы мягкой шерсти на платья… Я скупал половину лондонских лавок. Марк сказал мне: «Ей нужно питаться за двоих, Алфи, и чувствовать себя хозяйкой». Ну так я и делал её хозяйкой. За эти три месяца Сьюзи изменилась. Она больше не забивалась под одеяло, едва заслышав, как моя трость глухо стучит по деревянным половицам веранды. Нет, она ждала меня. Её живот под свободными светлыми платьями уже прилично округлился. С каждым моим приездом она выглядела все более… живой. Она по-прежнему молчала, ни звука из нее не вытянешь, но её тишина больше не была мертвой. Мы научились общаться глазами. И — самое главное — она начала мне кивать. — Ну что, радость моя, как ты тут? — я с кряхтением опустился в плетеное кресло напротив неё, стягивая с головы черную шляпу и вытирая лоб платком. — Служанки не балуют? Она посмотрела на меня своими огромными, чистыми глазами, в которых больше не было того дикого, стеклянного ужаса, и послушно, уверенно кивнула. — Вот и славная девочка. Вот и хорошо, — я довольно погладил бороду. — А то Марк, твой доктор, мне всю плешь проел своими лекциями про витамины. Я ему так и сказал: «Приятель, у нее там растет Соломонс, а Соломонсы голодными не бывают, усвой это своей ученой головой». И вдруг… прямо посреди моего монолога девчонка резко изменилась в лице. Она вся вздрогнула, глаза округлились от какого-то внезапного испуга, а дыхание перехватило с тяжелым хрипом. Она судорожно, почти в панике, прижала обе ладони к своему круглому животу и уставилась на меня так, словно просила защитить её от зверя, который проснулся прямо внутри неё. Я понятливый, я сразу сообразил: это были первые сильные шевеления. Малыш подал голос на своем собственном языке, и Сьюзи, сама еще совсем ребенок, просто испугалась этой непонятной чужой силы внутри себя. Её подсознание, этот проклятый страх перед тем, как этот ребенок был зачат, на секунду вернулся. — Эй, эй, ты чего? Чего испугалась, м? — я мгновенно подался вперед. Вся моя напускная веселость слетела в один миг.Я протянул к ней свою огромную, мозолистую, покрытую шрамами ладонь. Секунду медлил, боясь, что мое уродливое бандитское лицо напугает её еще сильнее. Но Сьюзи сама перехватила мое запястье своими тонкими, холодными пальчиками. Перехватила и с силой прижала мою тяжелую ладонь к своему животу, прямо поверх мягкой ткани платья. Она искала защиты у меня. У великого и ужасного Алфи Соломонса.И в эту секунду я почувствовал. Там, под моей ладонью, внутри этого теплого, хрупкого девичьего тела, кто-то отчетливо, настойчиво толкнулся. Один раз, потом второй. Сильно так, с характером. Бог мне свидетель, у меня сердце в пятки ушло. Вся моя спесь, весь мой цинизм — всё это разлетелось к чертям собачьим. Этот ребенок был зачат в кошмаре, его отцом был ублюдок, которого я лично лишил колена и вышвырнул из семьи, но сейчас… сейчас этот толчок под моей ладонью казался самым чистым, самым святым чудом во всем этом Богом забытом мире. Это была кровь моей семьи. И я почувствовал такую лютую, бешеную, звериную потребность защитить их обоих, какой не чувствовал никогда в жизни. Я хрипло, едва дыша, выдавил из себя улыбку сквозь бороду. Голос сорвался на тихий рокот. — Смотри-ка. Толкается. Живой, блин, совсем живой человечек там у нас сидит. Я поднял глаза на Сьюзи. Девочка всё еще тяжело дышала, в глазах метались остатки паники. — Ты не бойся его, слышишь меня, Сью? Не бойся, да, — я аккуратно, едва ощутимо, как мог только со своими медвежьими повадками, погладил её живот, баюкая этот толчок. — Это он лишь говорит: «Мама, я тут.» Он сильный будет, этот малый. Наш человек растет. И никто, слышишь меня, ни одна живая душа в этой проклятой Англии его у тебя не отберет. Пока старый Алфи дышит — вы за каменной стеной. Он просто растет, Сьюзи. Это хорошо. Это правильно, да. Она внимательно вслушивалась в мой хриплый бас, ловила каждое слово. И я видел, как страх в её глазах медленно, капля за каплей, уступает место удивлению, а потом — какому-то глубокому, детскому облегчению. Она опустила свои ладошки поверх моей огромной руки, словно соглашаясь. — Ну что, успокоилась? — мягко спросил я, заглядывая ей в лицо. — Всё в порядке, а? Сьюзи посмотрела на меня, её губы дрогнули, и она впервые за все эти долгие, тяжелые месяцы улыбнулась мне — слабенько так, но совершенно осознанно. И послушно, доверчиво кивнула. Я сидел так еще долго, не убирая руки. Малыш внутри нее успокоился, затих, а Сьюзи прикрыла глаза, подставив лицо теплому уорикширскому солнцу. Её пальцы все еще лежали поверх моих, и это ощущение… оно меня просто переворачивало. Я ведь всю жизнь думал, что любовь — это то, о чем поют в дешевых кабаках или пишут в дурацких книжках для сентиментальных барышень. В моем мире любви не было. Были сделки, были патроны, было золото и была преданность своей банде. Любить — это значит быть слабым, подставить шею под нож врага. Я так думал. До этой самой чертовой пятницы. Глядя на её бледный профиль, на эти тонкие ресницы, на то, как доверчиво она дышит рядом со мной, я вдруг понял. Понял с такой отчетливостью, словно мне на голову обрушился мешок с мукой. Я люблю её. Не как сироту, которую мне стало жалко. Не как искупление грехов моего паршивого племянника. Я люблю её саму. Эту тихую, покалеченную, но такую сильную девочку. Люблю её беззвучный мир, её робкие кивки, её запах лаванды и выпечки. Я хочу просыпаться и знать, что она в соседней комнате. Хочу слышать, как шуршит её платье по моему дому. Хочу защищать её не на расстоянии в сто миль, присылая коробки с барахлом, а каждую чертову секунду своей жизни. Чтобы она была рядом. Уорикшир — прекрасное место, безопасное, спасибо Томми Шелби. Но это чужой дом. Ей не место в чужом доме. Ей место в моем. В Камдене, за высокими стенами, под охраной моих лучших парней. — Знаешь что, Сьюзи… — я аккуратно убрал руку и потянулся за шляпой, чувствуя, как внутри разгорается упрямое, твердое решение. — Хватит тебе тут сидеть. Воздух тут, конечно, чистый, но скучновато, верно? Она открыла глаза и удивленно посмотрела на меня.— В Камден-Тауне у меня есть дом, — я встал, оперся на трость и посмотрел на нее сверху вниз, стараясь, чтобы мой голос не дрожал от той лавины чувств, что бушевала в груди. — Настоящий большой дом. Там тепло. Там окна выходят в сад, и там тебя никто не побеспокоит. Через две недели я приеду и заберу тебя к себе. Домой, Сьюзи. Насовсем. Я замер, затаив дыхание, как мальчишка перед строгим учителем. Сьюзи смотрела на меня долго, очень внимательно, словно заглядывая в самую душу старого бандита. И затем, без тени прежнего страха, она медленно и очень уверенно кивнула.