In vino veritas

Парижу не нравится чужой язык, но отец легко покупает его внимание сладостями и золотыми игрушками. И Париж раз за разом склоняет скучные мелодичные глаголы. ego amo. tu amas. is amat. В награду отец кормит его с рук сладким хлебом и Александрийскими сладостями – орехами и сухофруктами в меду. nos amamus. vos amatis. Отец отказывается говорить с ним иначе, чем на римском, и постепенно Париж почти забывает раскатистый кельтский: он остается под кожей, но пропадает из разума. – Почему ты выбрал меня? – Париж перебирает свои украшения, раз за разом примеряя браслеты и серьги: не может выбрать, что надеть. Сегодня отец будет его рисовать, – это от того, что я не старевать? – Потому что я не старею, – негромко поправляет и подходит ближе, зарывается пальцами в каштановые кудри, заставляя откинуть голову назад, шепчет в самые губы – потому что твои глаза как сапфиры, а стан тонок. Твоя красота, любовь моя, чистое совершенство. Париж слушает, чуть разомкнув губы: ждёт поцелуя, но Рим лишь мимолетно касается его лба и помогает надеть украшения. Почему-то становится обидно: и на небрежение, и на слова – будто сам по себе он ничего не представляет. не представляет. наверное. Отец порхает вокруг него, укладывая ткань тоги, поворачивает голову, даёт гвоздь винограда. Париж хмурится. И намеренно вытягивает ногу, сбивая композицию. – Не отвлекай. Париж ловит взгляд отца и медленно сжимает ладонь. Виноградный сок течёт вниз вдоль по ладони, пачкает белую ткань. Рим ударяет. Вспышка боли обжигает раньше, чем Париж успевает это осознать: его. кто-то. посмел. ударить. Он вскидывает голову и тут же стонет от боли, когда Рим сжимает ладонь на его шее. В уголках глаз собираются слёзы. – Знаешь, что делают с дерзкими рабами? – чужая ладонь скользит по внутренней стороне бедра, заставляя развести ноги. Становится страшно, и Париж сжимается, дёргается в чужих руках, но Рим сильнее. Намного сильнее. Первый толчок пальцев похож на пытку. Париж громко всхлипывает. Пытается расслабиться. Сердце быстро колотить, отбивая неровный ритм. – Им отрезают языки, – Рим шепчет в самые губы, сгибает пальцы, надавливает на уплотнение внутри, и Париж содрогается в яркой вспышке нежеланного удовольствия, – их секут до смерти. Наказывают огнём. Отдают тиграм. Пальцы касаются губ, и Париж привычно вылизывает их, пропуская до самой глотки. Так, будто рвотного рефлекса не существует. По слюне проникновение становится легче. – Хочешь узнать, каково это: умирать? Париж не хочет и потому, когда Рим отпускает его ладони, обнимает чужие плечи и мягко, очень соблазнительно шепчет, глядя снизу вверх из-под полуопущенных ресниц: – Прости моё нетерпение, мой господин, – покрывает щеки поцелуями и приглашающе разводит ноги, заглядывает в глаза, ищет признаки гнева,– я буду хорошо. Обещаю. – Хорошим. – Хорошим, мой господин.