Госпожа Удача

***

Квартира Ильи встретила их привычным творческим беспорядком, который сам Эксайл гордо именовал «организованным хаосом». В углу гостиной уже были расставлены софиты, на журнальном столике громоздились какие-то коробки, мотки скотча и пластиковые контейнеры с непонятным содержимым. Фрама, стоявший у штатива, в сотый раз поправлял объектив и что-то беззвучно бормотал себе под нос, сверяясь с раскадровкой в телефоне. Парадеев, едва переступив порог, тут же устремился к импровизированной съёмочной площадке и начал с интересом перебирать реквизит, отпуская по ходу дела ехидные комментарии о том, что половина этих «лайфхаков» не работает и они только зря пугают зрителей. Лёха задержался в прихожей чуть дольше, чем требовалось, и теперь стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, наблюдая за происходящим со странным, почти сюрреалистическим чувством. Внешне всё было как обычно, те же люди, те же шутки, та же предсъёмочная суета, но внутри у него словно поселился невидимый барометр, который фиксировал малейшие колебания реальности и предсказывал бурю. Илья, заметив его заминку, жизнерадостно помахал рукой и оповестил о том, что сегодня они собираются побить рекорд по просмотрам, потому что предыдущий ролик с лайфхаками залетел в тренды и собрал почти два миллиона за сутки. Лёха заставил себя улыбнуться и кивнуть, хотя энтузиазма не чувствовал совершенно. Последние дни он вообще мало что чувствовал, если честно, кроме фоновой, изматывающей тревоги, которая стала него постоянным спутником с тех пор, как они с Сашей начали свои эксперименты с удачей. За эти дни они ещё несколько раз случайно перекинули везение, как мяч в игре «горячая картошка». Каждый раз это сопровождалось стопроцентной удачей одного и стопроцентной неудачей другого, и каждый раз Лёха наблюдал, как Саша, лишённый своей природной фортуны, спотыкается на ровном месте, разбивает кружки, забывает слова во время прямых эфиров и молча, с каменным лицом, принимает все эти мелкие катастрофы, будто они ничего не значат. Но Лёха-то знал, что это не так. Поэтому, когда после их последней передачи удача вновь оказалась у своего истинного обладателя, Кореш твёрдо решил для себя: никаких случайных поцелуев и лишних прикосновений. Он будет держать дистанцию, даже если это окажется самым трудным решением в его жизни. Вот и за предложение сняться в новом ролике для канала Exile Деревяшкин зацепился, как за спасательную соломинку. «Здесь камеры, работа, — размышлял он про себя, пока Илья в сотый раз переставлял свет и спорил с Фрамой о ракурсе. — Не до того будет. Некогда будет думать о всякой ерунде. И контактов лишних не предвидится. Идеально». Шатен повторял это себе снова и снова, как мантру, надеясь, что если произнести её достаточное количество раз, она превратится в правду. Но где-то глубоко внутри он знал, что обманывает сам себя. Что дело не в работе и не в камерах. Он просто боится. Боится остаться с Сашей наедине, потому что тогда придётся говорить — о том, что он чувствует, о том, что его пугает, о той самой трещине, которая появилась в его сознании на пустыре и с каждым днём становилась всё шире. А на съёмках можно было спрятаться за шутками, за дурацкими лайфхаками, за привычной ролью «Кореша, который всё портит». Запись ролика началась с небольшой заминки. Ермолаев объявил, что свет падает неправильно и Илья выглядит «как бледная поганка», на что Яцкевич обиженно возразил, что он вообще-то аристократической крови и это его изюминка. Фрама предложил переставить софит левее, Лёха, погружённый в свои мысли, молча подвинул его правее, и в итоге они втроём запутались в проводах, едва не уронив штатив, что вызвало у Ермолаева приступ нервного смеха, а у Ильи показательное закатывание глаз. Наконец, когда оборудование было спасено, а Фрама удовлетворённо хмыкнул, Эксайл хлопнул в ладоши и объявил о начале съёмок. Первым испытывали лайфхак с открыванием винной бутылки без штопора. Илья, который никогда не пил, но обожал драматические эффекты, торжественно объявил в камеру: — Никто из нас не пьёт, но вдруг нужно будет срочно открыть для кого-то. Тогда и придётся показать всё мужское, что у нас есть. Парадеев, услышав это, скептически приподнял бровь. — Единственное мужское, что мы можем показать, — это умение создавать проблемы на пустом месте, — заметил он, но бутылку всё же взял. Блондин пару раз ударил её донышком о стену, действуя строго по инструкции, которую зачитывал Илья, и пробка с громким хлопком вылетела прямо в объектив камеры. Саша развёл руками и улыбнулся с тем самым выражением лица, которое означало «я же говорил». Лёхе, которому по просьбе Эксайла предстояло повторить трюк следом, досталась вторая бутылка. Он взял её, чувствуя, как противно дрожат пальцы, то ли от усталости, то ли от внутреннего напряжения, и попытался повторить Сашин манёвр. Бутылка выскользнула из рук, ударилась о край стола и разлетелась вдребезги, заливая всё вокруг тёмно-красным вином. Осколки брызнули в стороны, вино растеклось по светлым джинсам Лёхи, по полу, по коробке с реквизитом, и на секунду в комнате повисла оглушительная тишина. — Это мы вырежем, — сухо заметил Фрама, не отрываясь от камеры. — Наверное. Или оставим для нарезки лучших моментов. Илья зажал рот ладонью, пытаясь не рассмеяться. Лёха стоял посреди этого хаоса и чувствовал, как к горлу подкатывает знакомая горечь. Парадеев оказался рядом мгновенно. Он схватил шатена за локоть и, не обращая внимания на камеру, негромко произнёс: — Не поранился? — дождавшись неуверенного кивка от Лёши, блондин потянул его в сторону, подальше от мелких осколков. — Пойдём. Надо отмыть, пока вино не въелось в ткань. В его голосе не было ни насмешки, ни раздражения, только спокойная уверенность, которая всегда действовала на Лёшу лучше любых слов. Илья, быстро сориентировавшись, объявил в камеру, что у них технический перерыв, и переключил внимание зрителей на себя, пока Фрама снимал последствия катастрофы крупным планом. В ванной было тесно и светло от холодного люминесцентного света. Саша закрыл за собой дверь, отрезая шум из гостиной, и, не тратя времени на лишние слова, опустился на колени прямо на кафельный пол. Лёха замер, глядя на него сверху вниз, и почувствовал, как внутри всё переворачивается от этого зрелища. Парадеев, который никогда ни перед кем не вставал на колени, ни в прямом, ни в переносном смысле, сейчас находился перед ним на полу и сосредоточенно разглядывал пятно от вина, расползающееся по светлой ткани джинсов. — Ты куда? Зачем?! — испуганно затараторил Лёша, пытаясь утянуть блондина вверх за плечи. Саша перехватил его руки и мягко, но настойчиво вернул их в исходное положение. Затем он поднял голову и посмотрел на Лёху снизу вверх с выражением, от которого у Кореша мгновенно пересохло во рту. В зелёных радужках заплясали опасные, совершенно не предназначенные для посторонних глаз огоньки. — Штаны с тебя снимать буду, — протянул блондин с ленивой интонацией, от которой у Лёши всегда подкашивались колени. — А вот зачем… Тут у меня несколько вариантов. Может, просто отстирать. Может, что-то ещё. Он не стал дожидаться ответа. Его пальцы ловко расстегнули пуговицу на джинсах, потянули молнию вниз, и через несколько секунд испорченная ткань уже была аккуратно стянута с Лёхиных бёдер и отброшена в сторону, прямо в наполненную водой раковину. Лёша стоял, вцепившись пальцами в край столешницы, и чувствовал, как сердце колотится где-то у самого горла, а мысли, ещё минуту назад такие громкие и навязчивые, вдруг разом стихли. А потом Парадеев наклонился и оставил аккуратный, почти благоговейный поцелуй на татуировке, которая темнела на Лёхиной икре. На той самой, где были изображены очки и кепка, принадлежавшие одному конкретному человеку, и где каждый штрих кричал о том, что этот человек — его выбор, его единственное решение, о котором он ни разу не пожалел. Ещё на недавнем интервью у Вписки Лёша, не сомневаясь ни секунды, заявил в камеру: «Я сразу понял, что он — моя душа», — и Парадеев тогда сделал вид, что смутился, но на самом деле запомнил эти слова навсегда. Теперь эта душа плавно оставляла дорожку из влажных, неторопливых поцелуев по всему периметру его бёдер, поднимаясь всё выше и выше, но намеренно избегая того места, где возбуждение уже стало очевидным и почти болезненным. Лёша прикрыл рот ладонью, заглушая рвущийся наружу стон, и неуклюже опёрся спиной о раковину, хотя прекрасно понимал, что ещё немного, и он рухнет на кафельный пол от переизбытка чувств и невозможности контролировать происходящее. — Сань, — прошептал шатен, хватаясь за плечи Парадеева и слегка отстраняя его от себя. — Это неправильно… Мы же… Там Илья с камерой, там Фрама, нас могут услышать… — Неправильно — это когда ты ходишь с таким лицом, будто тебя приговорили к пожизненному, и ничего мне не рассказываешь, — перебил его Саша, поднимая голову и глядя на него снизу вверх с упрямой нежностью, которая вмиг пробила Лёхину оборону насквозь. — А то, что я хочу отвлечь своего хмурого парня от глупых мыслей, — это очень даже правильно. Не принимая никаких возражений, его пальцы уже подцепили резинку боксеров и потянули её вниз, освобождая напряжённое, истекающее смазкой возбуждение. Лёша зажмурился, до боли прикусывая губу, и почувствовал, как горячая ладонь Саши обхватывает его у основания, медленно проводит по всей длине, размазывая выступившие капли. Движения были плавными, неторопливыми, словно у них было всё время мира, а не пара минут до того, как Илья начнёт их искать. Лёша вцепился пальцами в плечи Парадеева и задышал часто, сбивчиво, всё ещё прижимая ладонь ко рту. — Блять, не дай бог нас услышат, — выдохнул он, и голос предательски дрогнул. Саша ничего не ответил. Вместо этого он наклонился и медленно, очень медленно взял в рот, обхватывая губами головку и постепенно вбирая всю длину до основания. Лёша застонал — глухо, сквозь сжатые пальцы, — и откинул голову назад, чувствуя, как мир сужается до одной-единственной точки, до этого влажного, обволакивающего тепла, до размеренных, сводящих с ума движений. Парадеев не торопился. Он действовал с уверенной, чуть медлительной грацией, которая была свойственна ему во всём, и язык его двигался так же ритмично и неторопливо, как он делал всё, что приносило ему удовольствие. Лёша чувствовал, как напряжение скручивается внизу живота в тугую спираль, и понимал, что долго не продержится. Когда всё закончилось — резко, ослепительно, с глухим стоном, который он всё-таки не сумел удержать, — он сполз спиной по раковине и оказался сидящим на холодном кафельном полу. Саша вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на него с тёплой усмешкой, которая была его фирменным способом говорить «я люблю тебя» без слов. А потом Лёша вдруг схватился за его плечо и выпалил, ещё не отдышавшись: — Удача! Она у тебя или у меня? Мы же… Ты… — шатен запнулся, встречаясь с всё ещё потемневшими от возбуждения глазами блондина. Парадеев моргнул пару раз, концентрируясь на словах Лёши. — Это тоже считается, наверное… Она могла передаться. Саша замер на секунду, потом перевёл взгляд на раковину, где всё ещё отмокали Лёхины джинсы, и присвистнул. Вода в раковине окрасилась в какой-то неестественный фиолетовый оттенок. Видимо, вино вступило в реакцию с моющим средством, но пятно на ткани осталось ровно таким же, как было. — Не знаю, — честно ответил Парадеев, разглядывая джинсы. — Наверное, у меня… Или у тебя, непонятно. Пятно не отстиралось, но вода почему-то фиолетовая. Это что вообще за знак? — Знак, что мы идиоты, — пробормотал Лёша, всё ещё сидя на полу и пытаясь отдышаться. Через двадцать минут они вышли из ванной. Лёха был в запасных джинсах, которые Саша каким-то чудом откопал в своей сумке, и с всё ещё пылающими щеками, которые он тщетно пытался скрыть, делая вид, что очень заинтересован коробкой с реквизитом. Парадеев выглядел абсолютно невозмутимым, и только лёгкий румянец на кончиках ушей выдавал, что последние полчаса они провели вовсе не за отстирыванием пятна. Илья, который как раз заканчивал развлекать зрителей какой-то историей из жизни, бросил на них быстрый взгляд и ничего не сказал, хотя уголки его губ предательски дёрнулись. Фрама, стоявший за камерой, и вовсе не подал виду, но Лёха готов был поклясться, что видел, как тот поправил объектив с выражением лица, которое так и кричало: «Я всё знаю, но вам не скажу». Съёмки возобновились, и теперь всё пошло как по маслу, по крайней мере, у Парадеева. Он выполнял трюки один за другим с безупречной точностью, и Лёха, наблюдая за ним, чувствовал, как внутри разливается тёплое спокойствие. Удача осталась у Саши. Это подтверждало всё: и то, как ловко он поймал падающий со стола контейнер, и то, как безошибочно угадал нужный ингредиент для очередного дурацкого лайфхака, и то, как его телефон, забытый на подоконнике, не разбился, когда его случайно задел локтем проходивший мимо Ермолаев. В середине съёмок, когда Илья объявил перерыв на обед, Парадеев схватился за телефон, издавший звук уведомления. Кореш, стоявший рядом, невольно скользнул взглядом по экрану и успел прочитать первые строки сообщения, прежде чем Саша убрал его в карман. — Это Кая, — спокойно проговорил блондин, заметив чужой взгляд. — Спрашивает, как я. Говорит, что только увидела сообщения Горилыча, которые он слал, когда я болел. Лёха кивнул, не поднимая карих глаз от какой-то очередной коробки с реквизитом, что стояла рядом. Голос у него получился ровным, почти безразличным, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. — И что ты? — А что я? Норм, — Саша пожал плечами и уже набрал короткий ответ. — Всё хорошо. Будь счастлива, — он убрал телефон обратно на подоконник и вернулся к съёмкам, будто ничего и не произошло. Для него это и правда был пустяк, обычный обмен вежливостями с человеком, которого он когда-то любил, а теперь просто желал ей добра. Но для Лёхи это сообщение прозвучало как удар колокола, напоминающего о том, что прошлое никуда не делось, оно всё ещё здесь, дышит в затылок, и что, возможно, он сам — всего лишь случайная фигура в чужой истории, которая по ошибке заняла не своё место. Он мотнул головой, отгоняя эти мысли, и заставил себя улыбнуться Илье, который уже звал всех обратно в кадр. Где-то глубоко внутри трещина, появившаяся несколько дней назад, стала ещё немного шире, но Лёха пока не был готов это признать. Когда съёмки наконец закончились и Эксайл объявил, что материала хватит аж на два ролика, Фрама и Парадеев начали сворачивать оборудование и убирать квартиру Ильи от их «удачных» проверок, Лёха ушёл на кухню под предлогом выпить воды. На самом деле ему нужно было просто побыть одному хотя бы пару минут, чтобы собраться и унять противную дрожь в пальцах, которая появлялась каждый раз, когда он слишком долго притворялся, что всё в порядке. Ермолаев нашёл его там минут через пять. Он вошёл бесшумно, по своей привычке двигаться как тень, и остановился в дверном проёме, скрестив руки на груди. Кореш стоял у окна, прижимаясь лбом к холодному стеклу, и делал вид, что смотрит на улицу, хотя на деле не видел ничего, кроме собственного отражения. — Лёх, ну что у вас? — спросил Фрама без предисловий — Ты сам не свой в последние дни. Я же вижу, рассказывай. Лёха оторвал лоб от стекла и обернулся. В голубых глазах Ермолаева читалось спокойное, решительное внимание, и от этого стало чуть легче, хотя бы на самую малость. Он открыл рот, чтобы сказать что-то вроде «всё нормально» или «просто устал», но слова застряли в горле. Врать Фраме было бессмысленно, он всё равно видел насквозь, и Лёха это знал. В этот момент на кухню зашёл Илья с кружкой чая в руках. Он бросил быстрый взгляд на Фраму, потом на Лёшу и, кажется, мгновенно оценил обстановку. — Я ему рассказал, — произнёс вдруг Ермолаев, кивая на Илью. — Я психолог, а не партизан. Илья — мой союзник. И да, он знает всё. Про удачу и про твою теорию. Не смотри на меня так, я должен был с кем-то поделиться, иначе сам бы сошёл с ума. — Да я и не против, — отмахнулся Лёха. Ему в самом деле уже было абсолютно всё равно, пусть об этом знает хоть весь мир. — Только Саше пока не говорите. Ну, про то, что я… что мы тут обсуждаем. Он и так волнуется. Илья сел за стол, придвинул к себе кружку и задумчиво постучал пальцами по керамическому боку. Затем поднял свои янтарные глаза на Кореша и заговорил, уже без привычного дурашливого тона, а тем серьёзным, сосредоточенным голосом, каким обсуждал только по-настоящему важные вещи. — Мне, когда Саша проговорился на днях, я сразу же начал искать информацию. Ну, про передачу удачи. В фольклоре, в мифах, даже на форумах по эзотерике, — он усмехнулся, заметив скептический взгляд Лёхи. — Серьёзно! Знаешь, сколько легенд про это существует? В Древней Греции была богиня Тихе — она одаривала своих любимчиков удачей, но всегда что-то забирала взамен. «Что-то забирала взамен… Да, это похоже на неё», — мысленно хмыкнул шатен, усаживаясь на соседний стул. — В кельтской мифологии фейри могли подарить человеку везение, но оно никогда не длилось вечно, — продолжил перечислять Илья. — А у славян вообще было две сестры — Доля и Недоля, которые делили между собой человеческие судьбы, и горе было тому, кто пытался обмануть их и получить то, что ему не предназначалось. — И как они это делили? — спросил Лёха, хотя уже догадывался об ответе. — По-разному, — Илья пожал плечами. — Где-то необходим определённый ритуал, где-то пишут про жертвоприношения, а где-то просто указывают общее желание, загаданное в особый момент. Например, под падающими звёздами, как у вас. — Под падающими звёздами, — повторил Лёха, и перед его глазами на мгновение вспыхнула та самая картина: холм, ночное небо, кометы, рассыпающиеся серебряными шлейфами, и следом Саша, обнимающий его со спины. — Как в тот раз. — Значит, нам нужны кометы, — резюмировал Фрама. — Кометы — это, конечно, красиво, но их не вызовешь по расписанию, — резонно заметил Илья. — Хотя есть же метеоритные потоки. Персеиды, Леониды… Я могу посмотреть, когда ближайший. Если подгадать время и место, может, получится. Завязалось обсуждение: что они уже пробовали, что работает, а что нет, что сказала сама Госпожа ему во сне. Лёха вкратце пересказал результаты их с Сашей экспериментов. Сначала он говорил осторожно, обходя острые углы и вуалируя всё расплывчатыми «прикосновениями» и «телесными контактами». Илья слушал его внимательно, иногда кивая и хмурясь в ответ на некоторые формулировки друга. Но потом, когда Кореш в очередной раз запнулся на полуслове, пытаясь подобрать цензурный синоним, не выдержал и спросил в лоб. — Лёх, ты можешь нормально сказать? Что ещё за «более тесный контакт»? Мы же видим, что ты темнишь, рассказывай как есть, — проговорил, наконец, Илья и Деревяшкин понял, что врать дальше бессмысленно. Лёха выпалил всё как есть, во всех подробностях, заливаясь краской до корней волос. Сбиваясь, краснея и подбирая слова, он признался, что единственным работающим способом оказался поцелуй, но не любой, а только тот, который шёл от сердца, а не от желания поставить галочку в воображаемой таблице. Фрама выслушал его с непроницаемым выражением лица, а потом медленно, словно пробуя слова на вкус, произнёс: — Это очень похоже на эмоциональную привязку. Удача откликается не на само действие, а на чувство, стоящее за ним. Ты сам сказал: в квартире, когда Саша тебя поцеловал, он хотел защитить тебя. А в кофейне ты просто хотел проверить теорию. Разница есть. — А что, если вам просто перестать экспериментировать? — предложил Илья, подаваясь вперёд. — Просто быть вместе и не думать об удаче? Вы же любите друг друга, это очевидно. Может, в этом и есть ключ? Лёха покачал головой. — Мы пробовали. Она всё равно перетекает. Когда мы не думаем — она реагирует на то, что мы чувствуем, а чувствуем мы постоянно. Это же нельзя контролировать или выключать при необходимости. Фрама вдруг замолчал и пристально посмотрел на Лёху. У Ермолаева был особенный дар смотреть так, что собеседник чувствовал себя одновременно и подопытным кроликом, и единственным человеком во вселенной, ради которого стоило отложить все дела. Его голубые глаза превращались в два бездонных омута, затягивающих своей обманчивой прохладой, и глядя в эти гипнотизирующие зрачки соврать было абсолютно невозможно. — Лёх, ты где-то не здесь, — сказал он негромко, но очень отчётливо. — Ты нас слушаешь, но мысли твои уже далеко. Я не знаю, что ты там себе надумал, но ты явно что-то решил, о чём мы не знаем. Что случилось? Лёха отвёл взгляд и уставился в окно. За стеклом медленно плыли облака, окрашенные в розовый закатным солнцем, и где-то вдалеке гудела электричка. Он не был готов говорить. Не сейчас, не им. Но и врать было бессмысленно, потому что Фрама всё равно видел его насквозь, и это раздражало и успокаивало одновременно. — Ничего, — наглая ложь всё же сорвалась с языка, и он сам услышал, как фальшиво прозвучал его голос. — Просто устал. Да и вообще, мне надо к себе домой съездить. Забрать кое-что. Он поднялся со стула и вышел из кухни, чувствуя спиной два пристальных взгляда — один тревожный, другой анализирующий, — и по дороге к выходу едва не столкнулся с Парадеевым, который как раз шёл из гостиной с мотком проводов в руках. Саша замер, вглядываясь в его лицо, и в зелёных глазах промелькнула тревога, которую Лёха уже научился распознавать безошибочно. — Ты куда? — К себе, за флешкой. Я быстро. Туда и обратно. — Я с тобой, — Саша уже отложил провода в сторону и потянулся за курткой. — Не надо, — Лёха выставил руку вперёд, останавливая его, и сам удивился тому, каким резким получился этот жест. — Это просто флешка. Я быстро, честно. Саша замер с курткой в руках. Его лицо на секунду стало совершенно беззащитным, и Лёха почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось. Но он уже развернулся и вышел в прихожую, натягивая кроссовки и стараясь не думать о том, что только что, кажется, сделал больно единственному человеку, которого любил больше всего на свете. За спиной хлопнула дверь, и в наступившей тишине Фрама, всё ещё стоявший у окна, тихо проговорил, обращаясь скорее к самому себе, чем к Илье: — Что-то происходит, и мне это не нравится. Илья ничего не ответил. Он только взял со стола свою кружку, сделал глоток остывшего чая и задумчиво уставился в одну точку. Где-то в глубине души он уже понимал, что их спокойная жизнь, их привычный хаос с лайфхаками и стримами, подходит к концу, и впереди их ждёт что-то гораздо более серьёзное, чем они могли себе представить.

***

Лёха вышел из подъезда и на секунду замер, вдыхая прохладный вечерний воздух. Солнце уже почти село, окрашивая небо в глубокие фиолетовые тона, и где-то вдалеке загорались первые огни города, рассыпаясь по темнеющему горизонту золотистой россыпью. Он сунул руки в карманы ветровки и быстрым шагом направился к метро, хотя прекрасно понимал, что ни в какую квартиру ему не нужно. Ему просто необходимо было побыть одному, перевести дух и попытаться разложить по полочкам тот хаос, который творился в его голове. В метро было на удивление пусто, и Лёха без труда нашёл свободное место у окна. Он сел, откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза, позволяя мерному стуку колёс убаюкать себя и хотя бы на время заглушить назойливый внутренний голос, который без устали твердил ему, что он всё делает неправильно. Что он трус, что бежит от проблем вместо того, чтобы решать их, что Саша сейчас сидит в квартире Ильи и смотрит на захлопнувшуюся дверь с тем самым выражением лица, которое Лёха видел уже слишком много раз за последние дни, и каждый раз это причиняло почти физическую боль. «Я должен быть честным с ним, — думал Лёха, глядя на своё отражение в тёмном стекле вагона. — Мы договорились решать всё вместе. Я приеду, заберу эту дурацкую флешку, а она действительно там лежит, в ящике стола, я не совсем уж беспросветный лжец, и вернусь обратно. Расскажу ему всё. О том, что я чувствую, что мне страшно, что я боюсь, что наши отношения — это просто случайность, побочный эффект моего дурацкого желания. Он выслушает. Он всегда слушает, даже когда я несу полную чушь». «Но что, если он не поймёт? — тут же возразил внутренний голос, и Лёха поморщился, потому что он был чертовски убедителен. — Что, если он решит, что я и правда сделал это специально? Что я разрушил его жизнь своим эгоистичным желанием? Что я отнял у него удачу, отнял всё, что у него было, а теперь сижу и ною, как мне тяжело?». «Нет, — оборвал он себя. — Он не такой. Он мой парень. Он сказал — мы вместе. Он сказал — я тебя люблю». С этим бойким настроем Лёха вышел на своей станции и направился к дому. Он поднялся в квартиру, нашёл флешку в ящике стола и уже собрался выходить, когда его взгляд упал на собственное отражение в зеркале прихожей. Лёша замер, разглядывая себя: растрёпанные тёмные волосы, круги под глазами, напряжённо сжатые губы. Вид у него был, прямо скажем, неважный, и это ещё мягко сказано. «С таким лицом не к парню возвращаться, а в хоспис ложиться», — мрачно подумал он и тут же одёрнул себя. Он должен был вернуться и поговорить с Сашей. Вместе они найдут способ, как разделить удачу поровну, и всё будет хорошо. С этой мыслью Лёха вышел из квартиры и направился обратно к метро. Дорога заняла около получаса, и за это время он успел прокрутить в голове все возможные сценарии их разговора — от самого оптимистичного до самого катастрофического. Когда он наконец подошёл к дому Саши, на улице уже стемнело, и в окнах горел тёплый свет. Лёха уже собирался набрать код домофона, когда заметил знакомую машину, припаркованную у подъезда. У него внутри что-то оборвалось ещё до того, как он осознал, кому именно принадлежит этот автомобиль. Кая. Она стояла у открытого багажника и что-то доставала из него, какую-то коробку, перевязанную бечёвкой, а Саша стоял рядом и держал пакет с вещами. Они разговаривали, и Лёха, застыв в тени старого тополя, мог видеть их лица, освещённые тусклым светом уличного фонаря. Они выглядели спокойными, даже безмятежными. Кая произнесла фразу, которая заставила Сашу улыбнуться искренне и дружелюбно. Однако эта улыбка резанула по сердцу Лёши острее ножа. А потом Кая подалась вперёд и обняла Парадеева. Коротко, по-дружески, как обнимают человека, которого отпускают навсегда. Саша ответил ей тем же, и Лёха, стоя в тени и наблюдая за этой сценой, почувствовал, как трещина в его сознании превращается в пропасть. «Они могли бы быть вместе, — пронеслось у него в голове. — Если бы не я. Если бы не моё дурацкое желание. Кая ушла, потому что удача перетекла ко мне. Потому что я в глубине души хотел, чтобы они расстались. И Госпожа Удача исполнила моё желание. Как и все остальные эгоистичные, жадные желания, которые я прятал глубоко в сердце и никогда не вытаскивал на свет. Она их видела и исполнила. Кая ушла, а я занял её место». Лёха сглотнул и почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Это было невыносимо — осознавать, что все эти чувства, могли быть лишь результатом магического вмешательства. «Если бы не удача, Саша бы никогда не посмотрел на меня иначе. Он бы остался с Каей и был бы счастлив. А теперь он со мной только потому, что так подстроились обстоятельства. Потому что я случайно украл чужое счастье». Кая села в машину и уехала, а Парадеев ещё несколько секунд стоял у подъезда, глядя ей вслед, прежде чем развернуться и скрыться за дверью. Лёха не двинулся с места. Он стоял в тени старого тополя и чувствовал, как внутри рушится всё, что он с таким трудом выстраивал последние дни. Вся его решимость, все его бойкие планы вернуться и поговорить рассыпалось в прах, столкнувшись с реальностью, которую он сам же и создал. «Я не могу к нему вернуться, — подумал он, и от этой мысли стало одновременно горько и легко, как будто он наконец принял решение, которое давно назревало. — Я не могу быть с ним, пока эта проклятая удача стоит между нами. Я должен исчезнуть, дать ему шанс вернуться к нормальной жизни. Ко всему, что у него было до меня». Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. В кармане завибрировал телефон, наверное, Саша интересовался, где он и почему так долго, но Лёха не ответил. Шатен просто шёл вперёд, глядя на тёмное небо, на котором не было ни одной звезды, и чувствовал, как внутри него что-то окончательно ломается, освобождая место для глухой, беспросветной пустоты.

***

Лёха не помнил, как добрался до своей квартиры. Ноги сами несли его по улице, мимо светящихся витрин и редких прохожих. Лёха зашёл в тёмную прихожую, не включая свет, сбросил кроссовки и прошёл в комнату, где остановился посреди разбросанных вещей и замер, совершенно не понимая, что делать дальше. Всё, что случилось за последний час, казалось ему каким-то лихорадочным сном, от которого он никак не мог проснуться, и только холодный экран смартфона, который он сжимал в руке, напоминал о том, что реальность никуда не делась. Телефон разрывался от уведомлений. Саша звонил снова и снова, и каждый раз, когда на экране высвечивалось знакомое имя, Лёха чувствовал, как внутри что-то переворачивается, а пальцы сами тянутся к кнопке ответа. Но он не отвечал, просто стоял посреди комнаты, глядя на вибрирующий телефон в своей ладони, и не мог заставить себя ни ответить, ни сбросить, ни отключить звук. Сообщения сыпались одно за другим: сначала короткое «Ты где?», потом «Кореш, ты в порядке?», потом «Пожалуйста, ответь», и от каждого из них у Лёхи защемило в груди так сильно, что он на секунду зажмурился и прижал телефон ко лбу, будто это могло заглушить боль. В каком-то беспамятстве, действуя на чистом автопилоте, он открыл приложение и купил билет на самую позднюю электричку до Электростали, просто потому что надо было куда-то уехать, куда-то, где он сможет побыть один и перестать чувствовать эту разрывающую его изнутри смесь вины, страха и отчаяния. Поезд отправлялся через час, и он, отложив телефон в сторону, принялся механически собирать вещи, кидая в спортивную сумку всё, что попадалось под руку, не разбирая, понадобится ему это или нет. Кореш стоял посреди комнаты с наполовину собранной сумкой и чувствовал себя последним трусом на всём белом свете. Он всё же достал телефон и написал Саше короткое сообщение, чувствуя, как с каждым нажатием клавиш внутри что-то натягивается всё сильнее и сильнее.

Кореш:

Мне надо срочно уехать в Электросталь.

Родителям нужна помощь, что-то с проводкой.

Я на пару дней. Не теряй.

Потом, подумав, добавил ещё одну строку, просто чтобы Саша не переживал раньше времени, хотя сам прекрасно понимал, что уже опоздал с этим на целую вечность.

Кореш:

Всё в порядке, не волнуйся.

Он отключил уведомления сразу же, как только сообщение ушло, и убрал телефон в карман, потому что боялся: если сейчас прочитает ответ, если увидит на экране знакомое «Парадеич» с этими дурацкими эмодзи, которые Саша всегда добавлял в конце, то сорвётся и всё испортит ещё сильнее. Он и так уже натворил достаточно. Саша, конечно, попытался дозвониться. Телефон в кармане завибрировал сначала один раз, потом второй, потом третий, и Лёха, сидя на краю кровати в тёмной комнате, почувствовал себя последним мерзавцем. Его пальцы сами достали смартфон и потянулись к кнопке ответа, но он сжал кулак и дождался, пока вызов сбросится. На четвёртый раз он просто перевернул телефон экраном вниз и зажмурился до цветных кругов, пытаясь заглушить совесть, которая орала ему в ухо, что он всё делает неправильно. Через минуту пришло сообщение. Лёха, проклиная собственную слабость, всё же перевернул телефон и прочитал его, чувствуя, как внутри что-то окончательно обрывается. Парадеич: Я с тобой Помогу Что там сломалось? Саша даже не спрашивал, зачем и почему. Он просто рвался помогать, как всегда, как делал это с самого первого дня их дружбы, как делал это даже сейчас, после того, как Лёха весь день от него отмахивался и избегал. И от этого стало так больно, что Кореш, зажмурившись, набрал ответ, который, как он знал, причинит боль в ответ.

Кореш:

Не надо.

Это семейное.

Ты там не нужен.

«Не нужен». Он написал это слово и тут же пожалел о нём, потому что знал, Парадеев его воспримет как удар под дых, как пощёчину, как подтверждение всех его скрытых страхов, о которых он никогда не говорил вслух, но которые Лёха умел читать в его глазах. Но отступать было поздно, да и незачем, потому что именно этого он и добивался — сделать Саше больно, чтобы тот отстал и не пытался его остановить. Глупо, жестоко, по-детски, но по-другому Лёша сейчас не умел. Сообщение ушло, и он, глядя на погасший экран, почувствовал, будто только что захлопнул дверь в свою собственную жизнь и теперь стоял снаружи, на холоде, не имея возможности вернуться. Сборы заняли от силы полчаса, и уже через пятьдесят минут он стоял на платформе, ожидая электричку до Электростали. Вечер был прохладным, ветер трепал его тёмные волосы, и где-то вдалеке гудели поезда, уходящие в ночь. Зайдя в электричку, он опустился на своё место и попытался представить, что будет дальше. Вернётся в Электросталь, поможет родителям, ведь там и правда нужно было кое-что починить, так что соврал он не совсем уж беспросветно, а потом, может быть, снимет домик за городом. Поживёт один, без удачи, без магии, без этого бесконечного напряжения, которое изматывало его сильнее любых физических нагрузок. Остынет, подумает и поймёт, что делать. Может быть, к тому времени они с Сашей найдут способ разделить удачу поровну, и тогда он сможет вернуться. Если Парадеев, конечно, захочет его видеть после всего, что он натворил. Лёха прикрыл глаза и позволил себе провалиться в странное оцепенение, в котором время текло медленно, как вода в замёрзшей реке, а мысли становились далёкими и неважными. Он открыл глаза, только когда электричка качнулась на очередной стрелке. Сколько именно прошло времени, Лёша не знал, но за окном всё также проплывали тёмные перелески и редкие огоньки далёких домов. Где-то впереди уже виднелись огни станции, где прошло его детство и куда он теперь возвращался совсем не так, как мечтал когда-то. Кореш поднялся с сиденья, закинул сумку на плечо и направился к выходу, чувствуя, как с каждым шагом внутри него что-то окончательно застывает, превращаясь в ледяной, непробиваемый панцирь, который будет защищать его от боли. Или, наоборот, не даст чувствовать вообще ничего.

***

Прошло несколько дней с тех пор, как Лёха уехал, и каждый из них был похож на предыдущий — серый, пустой, наполненный тревожной тишиной, которая давила на уши сильнее любого шума. Саша просыпался в их общей квартире, машинально поворачивался на другой бок, чтобы обнять Лёшу, и каждый раз натыкался на холодную простыню, которая уже не хранила ни запаха, ни тепла. Он лежал несколько минут, глядя в потолок и пытаясь заставить себя встать, а потом шёл на кухню, где на стуле до сих пор висела любимая футболка Кореша с надписью «Дальнобойщик профессия для настоящих мужчин». Саша не убирал её, просто не мог к ней прикоснуться, и она так и висела там, как немой укор. Он пытался дозвониться. Сначала каждый час, потом несколько раз в день, потом просто раз в сутки, когда надежда почти иссякла, но пальцы всё равно на автомате набирали знакомый номер. Лёха не отвечал, а сообщения, которые Саша отправлял ему по вечерам, оставались непрочитанными. Только одна серая галочка подтверждала, что они доставлены, но не прочитаны, и никогда не будут прочитаны. Парадеев писал: «Я не знаю, что случилось, но просто дай знать, что ты в порядке» — и стирал, потому что боялся, что даже эти слова звучат для него как давление. Потом писал снова. И снова стирал. И так по кругу, пока телефон не гас в его ладони, а за окном не наступала очередная бессонная ночь. Находиться в квартире было невозможно. Каждая вещь здесь напоминала о Лёше: его кружка с отбитой ручкой, его полотенце в ванной, которое Саша до сих пор не мог заставить себя убрать в стирку. Он ловил себя на том, что разговаривает с пустотой, а потом резко замолкал, чувствуя, как к горлу подступает ком. На улице было ещё хуже. Саша шёл по городу, засунув руки в карманы, и то и дело вздрагивал, замечая в толпе знакомый силуэт — тёмные волосы, чуть сутулые плечи, быстрая походка. Каждый раз сердце пропускало удар, прежде чем он успевал понять, что это не Лёха, а всего лишь случайный прохожий. А ещё была удача. Она работала безупречно, как швейцарские часы, и каждое её проявление отзывалось внутри горькой болью. Парадеев не радовался, когда у него всё получалось, когда автобус приходил вовремя, когда спонсоры одобряли контракт без лишних вопросов. Потому что он знал: если у него сейчас всё хорошо, значит, где-то там, в другом городе, его любимый человек спотыкается на ровном месте, роняет посуду, забывает ключи и думает, что он никому не нужен. И эта мысль была невыносимее любых собственных неудач. Костя, заметив, что Парадеев совсем сдал, предложил собраться у него на стрим, развеяться, отвлечься, побыть среди своих. Саша согласился, потому что сидеть в пустой квартире было выше его сил, а находиться среди друзей, это хоть какое-то утешение, пусть и временное. Но когда он приехал и увидел привычную суету — Илья настраивал стрим, Фрама сидел рядом и зачитывал чат, Горилыч тащил из кухни дымящуюся пиццу, а Влад что-то сосредоточенно печатал в телефоне, — он вдруг остро, до физической боли в груди, осознал, что без Лёши всё это не имеет смысла. Все были на своих местах, а Кореша не было. И от этого дыра внутри стала ещё больше. Стрим не клеился с самого начала. Костя пытался шутить, Илья подхватывал, но всё это было похоже на спектакль, в котором актёры забыли слова и теперь мучительно импровизировали. Саша ловил себя на том, что смотрит не в камеру, а куда-то сквозь неё, и периодически проверяет телефон, хотя знал, что новых сообщений нет. Лёха по-прежнему молчал. Влад отвёл его в сторону, когда Илья принялся пересказывать Фраме сюжет какого-то аниме. Он попросил Сашу выйти на балкон и внезапно протянул ему свой телефон с открытой перепиской. В его голосе, обычно спокойном и ровном, звучала непривычная тревога. — Сань, я не хотел тебе говорить, пока сам не разберусь, но, кажется, это важно, — Куертов кивнул на свой мобильный. — Лёха мне писал перед отъездом. Спрашивал про загородный дом. Я ещё удивился. А потом он написал ещё кое-что, прочитай. Саша взял смартфон и пробежался глазами по сообщениям. Лёха спрашивал, свободен ли дом и можно ли будет там остановиться на какое-то время, а потом, в конце переписки, добавил несколько фраз, от которых у Парадеева внутри всё оборвалось. «Просто с моим невезением я там точно наткнусь на медведя, ха-ха. Но это не страшно, я уже привык. Так даже лучше — никто не пострадает, кроме меня». И следом, после короткой паузы, ещё одна строчка, набранная, кажется, второпях: «Да и Саше лучше без меня. Никто не посягает на его холодильник. Пусть живёт нормально». Саша перечитал последние слова несколько раз, чувствуя, как внутри что-то медленно, очень медленно складывается в единую картину. Загородный дом. «Никто не пострадает, кроме меня». «Саше лучше без меня». Это не было похоже на обычную Лёхину рефлексию, когда он загонялся по пустякам и через час уже смеялся над собой. Здесь было что-то другое, холодное, просчитанное, почти спокойное в своей безнадёжности. Так пишут не когда грустят, а когда уже приняли решение и не ищут утешения. Саша посмотрел на Влада, но не увидел его. Перед глазами стоял Лёха, его Лёха, который сидит сейчас где-то в Электростали, смотрит в тёмный экран телефона и искренне верит, что всем будет лучше, если он исчезнет. И от этой картины у блондина перехватило дыхание. Он быстрым шагом вернулся в гостиную, попросил Костю приостановить стрим, и тот, заметив его состояние, кивнул без лишних вопросов. Все собрались вокруг, и Саша, обведя взглядом друзей, произнёс слова, которые никогда раньше не говорил вслух: — Мне нужна ваша помощь, — блондин стиснул край футболки, явно нервничая. Все молчали, не решаясь прервать его. Собравшись с духом, Парадеев шумно выдохнул и, наконец, произнёс: — Помогите мне вернуть Лёху.

***

Дни в Электростали тянулись бесконечно, похожие один на другой, и Лёха, проводивший их в каком-то неестественном, почти сомнамбулическом спокойствии, уже начал привыкать к этому состоянию. Он помог родителям с проводкой, починил калитку, перебрал старые вещи на чердаке и даже перекопал грядки на заднем дворе, просто чтобы занять руки и не думать о том, что происходило в Москве. Лёха не читал новости, не заходил в соцсети и старался вообще не прикасаться к телефону, который теперь лежал на тумбочке экраном вниз и больше не разрывался от уведомлений. Видимо, даже Саша устал писать. Он как раз закончил заваривать чай и собирался выйти на крыльцо, когда смартфон вопреки всем его ожиданиям, ожил. На экране высветился незнакомый номер, и Лёха, поколебавшись пару секунд, всё же провёл пальцем по экрану, принимая вызов. — Алексей Деревяшкин? Вас беспокоят из ресторана «Белый кролик», — раздался в трубке вежливый, но какой-то слишком настойчивый женский голос. — Мы хотели напомнить, что срок действия вашего сертификата истекает сегодня. Вы ведь планируете нас посетить? Лёха нахмурился, пытаясь вспомнить, чтобы в условиях розыгрыша вообще упоминались какие-то сроки, но память услужливо подсказывала, что никаких ограничений по времени не было и в помине. — Я не в Москве, — проговорил шатен, проходясь по комнате. — И, честно говоря, не в настроении для ресторанов. Давайте перенесём или вообще аннулируем. — Мы не можем аннулировать, — в голосе девушки прорезались почти умоляющие нотки. — Понимаете, это был большой розыгрыш, мы уже опубликовали анонс в соцсетях, и там сказано, что знаменитый стример посетит нас именно сегодня. Гости ждут, мы не можем их разочаровать. Не подставляйте нас, пожалуйста. Лёха тяжело вздохнул и прикрыл глаза. Ему меньше всего на свете хотелось сейчас тащиться обратно в Москву, в какой-то пафосный ресторан, но голос девушки звучал до того жалобно и тоскливо, что Деревяшкин невольно перенял на себя её положение. Он представил, как ей влетит за то, что она подвела руководство, как её, возможно, даже уволят, и всё это снова будет из-за его удачи. Ведь именно из-за неё он и победил в дурацком конкурсе, в котором даже не участвовал. Ему не хотелось, чтобы ещё кто-то пострадал от его желания. Хватит. Он и так уже натворил достаточно. — Ладно, — сдался он. — Я приеду. Только быстро. Пара снимков для ваших соцсетей, и я ухожу. — Спасибо огромное! — голос девушки мгновенно расцвёл благодарностью. — Уточните, пожалуйста, количество персон. На сколько человек сервировать столик? Лёха уже открыл рот, чтобы сказать «две», но осёкся. Перед глазами на мгновение вспыхнуло лицо Саши, с которым он в последний раз смотрел на него в прихожей Ильюхиной квартиры, когда Лёша сказал ему «не надо» и выставил руку вперёд, останавливая. Вторая персона сейчас находилась где-то в Москве и вряд ли горела желанием делить с ним ужин. — Я буду один, — сухо ответил он. — Есть не буду, только фото. Он сбросил вызов, не дожидаясь возражений, и уставился на погасший экран. Где-то в груди противно заныло, но он задвинул это чувство поглубже и заставил себя подняться со стула. Куертов пока так и не ответил на его сообщение про загородный дом, так что план с отшельничеством временно откладывался. Значит, придётся заехать в московскую квартиру, переодеться во что-то более приличное, чем растянутая домашняя футболка, и сделать то, что он пообещал. Отработать повинность и исчезнуть. Сборы заняли от силы пятнадцать минут. Он попрощался с родителями, сказав что-то про срочные дела, и вышел на платформу, с которой несколько дней назад прибыл в Электросталь с ощущением, что его жизнь кончена. Электричка подошла вовремя, и Лёха, сам не зная, радоваться этому или огорчаться, занял место у окна. В Москву он прибыл ближе к вечеру и сразу направился к себе. В квартире было тихо и пусто, и Лёха, проходя мимо зеркала в прихожей, мельком взглянул на своё отражение. Взгляд напротив казался потухшим и каким-то чужим, а про внешний вид и говорить нечего. «Надо брать себя в руки, — подумал он, растирая ладонями лицо. — В конце концов, я стример. Я должен выглядеть так, будто у меня всё в порядке, даже если это не так». Он принял душ, побрился, переоделся в чистую рубашку, пригладил волосы и вышел из дома, стараясь не думать о том, что где-то в этом же городе прямо сейчас находится Саша. Такси везло его через весь город, мимо знакомых улиц и перекрёстков, и чем ближе они подъезжали к ресторану, тем сильнее становилось странное, необъяснимое чувство узнавания. Дорога пошла вверх, фонари стали реже, а за окном замелькали очертания того самого холма, на котором они когда-то запускали байдарки и смотрели на кометы. Лёха замер, узнав это место, и внутри у него всё перевернулось. Ресторан «Белый кролик» стоял ровно на том самом холме, где всё началось, где он загадал своё дурацкое желание и где Саша обнял его, уткнувшись носом в макушку. Лёша вышел из машины и замер, глядя на одинокий ресторан с панорамными окнами, который мерцал тёплым светом в сгущающихся сумерках. Ветер трепал его волосы, и где-то вдалеке, на горизонте, угасал последний отблеск заката. Лёха поднял голову к небу, на котором ещё не зажглись звёзды, и тихо, почти беззвучно, пробормотал, обращаясь к той, кто, как он знал, сейчас наблюдает за ним откуда-то сверху: — Это такая издёвка, да? Ты специально подстроила, чтобы ресторан оказался именно здесь. Чтобы я пришёл сюда один и вспомнил всё, что было, — горько усмехнувшись, шатен опустил голову. — Поздравляю, у тебя получилось, — естественно, никакого ответа не последовало, но Лёха и не ждал его. Он глубоко вздохнул, поправил воротник рубашки и направился к входу. Лёха замер на пороге ресторана, чувствуя, как сердце пропускает один удар за другим, а воздух становится густым и вязким, словно перед грозой. Он ожидал увидеть толпу, камеры, суету официантов, снующих между посетителями с подносами, да что угодно, но только не это. В самом центре пустого зала стоял одинокий столик, сервированный на двоих, свеча, которая уже почти догорела, и Парадеев, сидящий за ним с таким видом, будто он провёл здесь целую вечность и был готов ждать ещё столько же. Саша поднялся, едва заметно нервничая, и Лёха успел заметить, как дрогнули его пальцы, прежде чем он сжал их в кулак и опустил руки вдоль тела. Он выглядел уставшим, но в то же время каким-то непривычно спокойным, словно принял решение, которое далось ему нелегко. Лёша стоял у входа и не мог заставить себя сделать ни шагу, потому что всё происходящее казалось ему каким-то сюрреалистическим сном, от которого он никак не мог проснуться. — Привет, Кореш, — произнёс Саша, и его голос прозвучал ровно, почти буднично, хотя Лёха слишком хорошо его знал, чтобы не заметить напряжения, скрытого за этим спокойствием. — Я тебя ждал. Присаживайся. Шатен не двинулся с места, продолжая оглядывать зал и панорамные окна, за которыми в сгущающихся сумерках угадывались очертания того самого холма, где всё началось, и свечу, которая уже почти догорела и теперь нервно подрагивала, отражаясь в тёмном стекле. — Я не понимаю, — пробормотал он, и собственный голос показался ему чужим, хриплым, каким-то сломанным. — Где все? Мне сказали, что здесь будет съёмка, что гости ждут… — Нет никакой съёмки, — мягко перебил его Саша, делая шаг навстречу. — И гостей нет. Только мы. Всё это подстроили наши друзья. Оказалось, Влад знал управляющую этим рестораном, Илья вызвался выступить переговорщиком, остальные тоже подключились, — уголки губ блондина слегка дрогнули. — Они попросили администратора позвонить тебе и сказать про срочность, про анонс, про всё остальное. Это была единственная возможность вытащить тебя сюда, потому что иначе ты бы не приехал. Лёха переваривал его слова, чувствуя, как внутри поднимается странная смесь облегчения, горечи и стыда, переплетающихся в тугой, болезненный узел. Они всё спланировали, чтобы вернуть его, чтобы дать ему шанс всё исправить. А он, как последний трус, сбежал в Электросталь, потому что увидел Каю и напридумывал себе то, чего не было, потому что позволил своей паранойе взять верх над здравым смыслом, потому что решил, что всем будет лучше без него. Он хотел что-то сказать, что угодно, лишь бы разрушить эту давящую тишину, но Саша опередил его. Подошёл ближе, сократив расстояние между ними до одного шага, и протянул руку, накрывая Лёхины пальцы своими. Прикосновение было тёплым, уверенным и до невозможности родным, и Лёша вздрогнул от него, потому что за эти дни успел забыть, каково это, когда тебя касается любимый человек. — Я знаю, что ты видел Каю, — тихо произнёс Саша. Лёха замер, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Влад рассказал мне. Вернее, он показал твои сообщения, и я сложил всё в голове. Ты видимо увидел нас вместе и решил, что мы могли бы быть счастливы, если бы не ты. Решил, что всё, что между нами было, это просто результат твоего дурацкого желания. Решил, что ты украл чужое счастье и занял чужое место. Я прав? Лёха не ответил. Просто стоял, глядя на их переплетённые пальцы, и чувствовал, как внутри что-то медленно, очень медленно начинает оттаивать. Он столько дней убеждал себя в обратном, столько раз прокручивал в голове эту сцену у подъезда, что почти поверил в свою правоту. Но сейчас, глядя на Сашу, который стоял перед ним в пустом ресторане он вдруг понял, что всё это было лишь его собственной выдумкой. Способом наказать себя за то, в чём он даже не был виноват. — Это не так, — продолжил Саша, и его голос стал тише, но твёрже, в нём появилась упрямая уверенность, которая всегда действовала отрезвляюще. — Кая приезжала отдать вещи и попрощаться. Она счастлива. Я счастлив. Единственный, кто до сих пор мучает себя тем, чего нет, это ты. Я не хочу, чтобы ты исчезал, Лёш. Я хочу, чтобы ты был рядом. С удачей, без удачи, мне неважно. Просто рядом. Потому что ты — это ты. Лёха поднял глаза и встретился с ним взглядом. В зелёных глазах напротив не было ни упрёка, ни обиды, ни того болезненного выражения, которое он видел в них там, в прихожей, когда сказал своё дурацкое «ты там не нужен». Только усталость, смешанная с надеждой, и от этого становилось ещё больнее. — Я думал, так будет лучше, — выдавил он наконец, и голос предательски дрогнул. — Думал, что без меня тебе будет проще. Что удача вернулась, Кая приехала, всё встало на свои места. А я только мешаю. — Мне без тебя не проще, — перебил его Саша, и в его словах прозвучала такая искренняя, незащищённая боль, что Лёха почувствовал, как к горлу подступает ком. — Мне без тебя вообще никак. Ты понимаешь это или нет? Я места себе не находил все эти дни. Я не знал, что думать, куда бежать, что делать. Ты просто исчез, Лёш. Взял и испарился, а я остался один и не понимал, что сделал не так. — Ты ничего не сделал, — прошептал Лёха, чувствуя, как глаза начинают предательски щипать. — Это всё я. Я всё испортил. — Ничего ты не испортил, — блондин чуть сжал его пальцы и едва заметно улыбнулся уголками губ. — Ну, разве что настроение мне подпортил, когда сказал, что я там не нужен. Это было обидно, знаешь ли. Очень обидно. Я чуть не поверил. — Прости, — выдохнул Лёха, и в этом слове было столько всего, что он сам не смог бы выразить это никакими другими словами. — Я придурок. Саша хотел было ответить что-то в своей привычной манере, чтобы разрядить обстановку, но осёкся, заметив, как дрогнули Лёхины губы. Тот стоял, всё ещё сжимая его пальцы, и смотрел куда-то в пол, а потом плечи его вдруг мелко задрожали, и он, не выдержав, зажмурился. Однако слёзы уже прорвались наружу, оставляя влажные дорожки на щеках. Лёха плакал молча, беззвучно, только плечи вздрагивали, выдавая его с головой, и он прикусил губу, пытаясь остановить этот поток, но ничего не выходило. — Эй, Лёш, — тихо позвал Парадеев и, не раздумывая ни секунды, шагнул к нему вплотную. Он обхватил Лёху обеими руками, прижал к себе крепко, надёжно, утыкаясь носом в его макушку, и замер, чувствуя, как чужие слёзы пропитывают ткань его рубашки. — Ну всё, всё. Ты чего, глупый? Не надо. Я здесь, я никуда не ухожу. Слышишь? Никуда. Ты меня не потерял, и я тебя не потерял. Мы просто оба наделали глупостей, но это же поправимо. Лёха не ответил, только судорожно вздохнул и вцепился пальцами в Сашину рубашку на спине, прижимаясь к нему ещё сильнее, как будто боялся, что если отпустит хоть на секунду, то снова провалится в ту чёрную пропасть, из которой только что выбрался. Ему было стыдно за эти слёзы, за свою слабость, за то, что он довёл их обоих до такого состояния, но одновременно с этим он чувствовал огромное, всепоглощающее облегчение, которое накрыло его с головой и не собиралось отпускать. Саша гладил его по спине, медленно, успокаивающе, и молчал, потому что слова сейчас были не нужны. Они простояли так несколько минут, пока Лёха наконец не перестал дрожать. Он отстранился первым, вытер лицо ладонью и, не глядя на Сашу, пробормотал сдавленным голосом: — Прости. Я не хотел… так вышло. Просто накопилось. — Я знаю, — спокойно ответил Парадеев, доставая из кармана салфетку и протягивая ему. — Ты вообще много чего копишь, а потом взрываешься. Это твоя фирменная черта, я уже привык. Но в следующий раз, когда захочешь взорваться, просто скажи мне, ладно? Не надо сбегать в Электросталь и писать Владу про медведей. Я себе чуть сердечный приступ не заработал, когда прочитал. Лёха, сморкаясь в салфетку, невольно усмехнулся, и Саша, заметив это, едва заметно улыбнулся в ответ. Он легонько сжал его пальцы и потянул к столику, где их уже ждали два прибора, остывающий ужин и свеча, которая, казалось, готова была потухнуть в любую секунду, но всё ещё держалась, освещая их лица мягким, дрожащим светом. За окнами ресторана уже совсем стемнело, и на небе начали проступать первые звёзды, те самые, которые в прошлый раз рассыпались кометами над их головами, когда Лёха кричал своё желание в пустоту. Но теперь он смотрел не на них, а на Сашу, который сидел напротив и спокойно, без лишних слов, разливал по бокалам воду, будто они были здесь самой обычной парой, пришедшей на ужин. И в этом простом, будничном жесте было столько уверенности, что Лёха вдруг почувствовал, как последние остатки ледяного панциря, которым он окружил себя за эти дни, окончательно растаяли, оставив после только тепло и тихую, почти забытую радость.

***

Они просидели в ресторане около часа, и за это время Лёха успел рассказать Саше всё, что не договаривал последние дни. Парадеев слушал молча, не перебивая, и только периодически сжимал его пальцы, давая понять, что он рядом. А когда Кореш закончил свою проповедь, он просто произнёс: — Я рад, что ты здесь. Остальное — ерунда, мы справимся, — это было сказано с такой простой, непоколебимой уверенностью, что Лёха вдруг поверил. А потом небо взорвалось. Первый залп прозвучал где-то в отдалении, у подножия холма, и Лёха вздрогнул, повернув голову к окну. Второй залп, третий, четвёртый, и вот уже всё небо над холмом расцвело сотнями серебряных и золотых искр, которые летели не вверх, как обычные фейерверки, а вниз, рассыпаясь длинными светящимися шлейфами. Это было до того похоже на настоящий звездопад, что у Лёхи на мгновение перехватило дыхание. Он повернулся к Саше и увидел, что тот уже поднялся из-за стола и смотрит на него с тёплой, чуть кривоватой усмешкой, означающей, что он что-то задумал. — Пойдём, — сказал Саша, протягивая ему руку. — Там наши. Они старались. Когда они вышли на террасу ресторана, прохладный вечерний воздух окутал их, проникая сквозь ткань одежды и смешиваясь с ароматом пороха и полевых трав. Внизу, у основания холма, Лёша разглядел знакомые фигуры: Илья и Фрама стояли у коробок с фейерверками, Костя с Горилычем что-то кричали, размахивая руками, а Влад, задрав голову, снимал небо на телефон. Их друзья пришли сюда ради них, и от этого осознания у Лёхи защипало в глазах, но теперь это были совсем другие слёзы. Парадеев встал рядом с ним, глядя на рассыпающиеся в небе огни, и тихо проговорил: — Ну что, Кореш. Давай попробуем, как в тот раз. Только теперь вместе. Загадаем одно желание на двоих. Лёха кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он закрыл глаза и мысленно произнёс то, что давно уже жило внутри него: «Я хочу, чтобы у нас всё было по-настоящему. Без магии, без условий, без удачи, которая перетекает туда-сюда. Просто мы. Просто вместе. Навсегда», — Саша, кажется, думал о том же, потому что его пальцы, сжимавшие Лёхину ладонь, стали чуть крепче, а дыхание — чуть глубже. А потом он повернулся к нему, и весь мир вокруг будто замер. Фейерверки всё ещё гремели где-то вдалеке, но звук их стал приглушённым, словно доносился сквозь толщу воды. Серебряные и золотые искры, рассыпающиеся по небу, отражались в Сашиных глазах, превращая их в два сияющих омута, и Лёха вдруг подумал, что ничего красивее в своей жизни он не видел. Ни комет, ни звёзд, ни закатов, ничто не могло сравниться с этим лицом, освещённым рукотворным звездопадом, с этими губами, которые сейчас были так близко, что он чувствовал тепло чужого дыхания на своей коже. Саша первым потянулся к нему и осторожно коснулся чужих губ своими. Его ладонь легла Лёхе на затылок, пальцы привычно зарылись в тёмные пряди, и в этом прикосновении было столько нежности, что у Лёши перехватило дыхание. Он ответил сразу, без колебаний, прижимаясь ближе и чувствуя, как всё внутри взрывается таким же фейерверком, что и в ночном небе. Их губы нежно, неторопливо касались друг друга, словно они впервые пробовали друг друга на вкус и не могли остановиться. Вспышки салюта рисовали на их лицах причудливые узоры, и в эти секунды им было всё равно, что на них смотрят снизу, что Костя, возможно, снимает этот момент на телефон, что Горилыч наверняка вытирает глаза рукавом. Ничего не имело значения, кроме них двоих и этого бесконечного, совершенного мгновения, которое, казалось, длилось целую вечность. А потом среди искусственных комет, рассыпающихся по ночному небу серебряными шлейфами, мелькнуло что-то иное, не такое яркое и громкое, но гораздо более глубокое и чистое. Одна-единственная настоящая комета прочертила тёмный бархат небосвода, оставляя за собой длинный, переливающийся след, который не таял несколько секунд, а потом исчез так же бесшумно, как появился. Это комета не должна была пролетать сегодня, её не было ни в одном прогнозе, ни в одном расписании метеорных потоков, которые Илья перерыл вдоль и поперёк. Но вопреки всему, она оказалась именно здесь и сейчас, словно Госпожа Удача, сидящая где-то там, наверху, решила лично поставить финальную точку в их истории. Лёха заметил её краем глаза, но не отстранился, только улыбнулся в поцелуй и ещё крепче прижал Сашу к себе, чувствуя, как внутри разливается спокойная, тихая радость. Всё получилось. Не так, как они планировали, не так, как они ожидали, но получилось. И теперь, стоя на том самом холме, где всё началось, под рукотворным звездопадом, в который затесалась одна-единственная настоящая комета, он точно знал: больше он никогда не будет одинок. Внизу пятеро их друзей стояли молча и наблюдали за этим поцелуем. Костя убрал телефон и присвистнул. Горилыч шмыгнул носом и сделал вид, что ему просто попало в глаз искрой. Влад улыбался, той самой редкой, тёплой улыбкой, которую берег для особых случаев. А Фрама и Илья стояли чуть в стороне, наблюдая за рассекающими синеву искрами. Повисшие между ними молчание было наполнено особым смыслом, понятным только им двоим. Ермолаев, не отрывая взгляда от двух фигур на вершине холма, вдруг тихо проговорил: — Ну что, Ильюх, может, и мне желание загадать? Пока кометы падают? Илья повернулся к нему. В его карих глазах плясали отблески фейерверков, от чего его лицо казалось совсем юным, почти мальчишеским. — Ага, давай. Только искренне, ты же знаешь. Иначе не сработает. Фрама на секунду прикрыл глаза, а потом негромко заговорил, словно зачитывал список покупок, а не признания, от которых у любого нормального человека земля бы ушла из-под ног: — Хочу быть таким же сексуальным, как Илья Эксайл. Таким же невыносимо притягательным. И вызывать у людей те же чувства, что Яцкевич вызывает во мне. Он выдержал короткую паузу и, чуть склонив голову набок, добавил с лукавой полуулыбкой: — А что, я только одно желание могу загадать? Или можно списком? У меня их ещё много припасено. Тишина. Фейерверки всё ещё гремели в небе, но между ними двумя время будто замерло. Илья смотрел на брюнета долго, не моргая, переваривая услышанное, а потом его щёки начали медленно, очень медленно заливаться краской. — Ты придурок, Саш?! — выдохнул он, и в его голосе смешались возмущение, растерянность и паника. — Ты понимаешь, что ты сейчас сказал? При всех? Под фейерверками? Это, по-твоему, смешно? — Я вообще-то искренне, — Фрама, в отличие от него, был абсолютно спокоен. — Ты сам сказал: иначе не сработает. — Я не это имел в виду! — А что ты имел в виду? Илья открыл рот, закрыл его, затем снова открыл, но не смог найти подходящих слов для ответа. Ермолаев, глядя на его замешательство, чуть улыбнулся уголками губ. Никакого сарказма или анализа, только тёплое, почти невесомое удовлетворение. Где-то наверху, в небесной вышине, Госпожа Удача допила последний глоток какао и с лёгкой улыбкой аккуратно закрыла книгу, с чувством выполненного долга. Это была хорошая история — трудная, запутанная, с кучей дурацких решений и внезапных поворотов, но хорошая. Одна из лучших за последние пару веков, честно говоря. Она поднялась, потянулась и подошла к своей бесконечной книжной полке. Именно здесь хранились судьбы всех, кто когда-либо любил. На полке стояли тысячи, миллионы томов, некоторые пыльные и забытые, некоторые совсем новые, ещё не написанные. Она провела пальцем по корешкам, нашла свободное место и вложила книгу с серебряным узором на обложке туда, где ей и следовало быть. — Ну вот, — пробормотала она. — Справились. Я знала, что вы сможете. Хотя нервы вы мне потрепали знатно, конечно. Она помолчала, задумчиво глядя на шкаф, потом хмыкнула и достала откуда-то с нижней полки ещё одну книгу. Совершенно новую, пока без названия. Серебряные нити на её обложке ещё не сложились в узор, но уже натянулись и тихо звенели, готовые зазвучать в полную силу. Госпожа Удача перевела взгляд вниз, туда, где у подножия холма стояли двое и молча смотрели друг на друга под затихающими фейерверками. — Похоже, у меня будет ещё одна история, — усмехнулась она, усаживаясь поудобнее и придвигая к себе чистую страницу. — Только какао мне же надоел. Надо бы заварить себе американо. И шоколадку, да, — она обмакнула перо в серебряные чернила и сделала первую пометку в книге. Последние искры рукотворных комет догорели, оставив после себя только запах пороха и звенящую тишину. Хазяева уже паковали оборудование, перекрикиваясь и смеясь, но Лёша и Саша не спешили спускаться. Они всё ещё стояли обнявшись, не в силах разомкнуть рук, и смотрели, как на тёмном небе одна за другой загораются настоящие звёзды, те, что будут светить им теперь каждую ночь без какой-либо магии, условий и чужих серебряных нитей. Просто они. Просто вместе. И с этого момента начиналась их собственная история — та, которую они напишут сами, без подсказок и без Госпожи Удачи.