Друг моря

Персефона и Сангрия сели за небольшой стол в тени колонн — им обоим не хотелось, чтобы их увидели. Персефона не любила шумихи: её игры — это не какое‑то представление, за которым стоит наблюдать. Сангрия же не хотела, чтобы их кто‑то смог услышать: у всех здешних стен есть уши и глаза — даже у тех, что на первый взгляд сложены из мёртвого, давно остывшего камня. В воздухе зала пахло пылью, старым деревом и ещё чем‑то неуловимо сладким, как переспелые фрукты, которые начинают гнить изнутри. Свет падал сверху узкими полосами, проходя сквозь незаметные глазу прорези в куполе, и выхватывал из полумрака лишь пальцы рук, краешек стола да блики на чёрных стаканах. Персефона будто из воздуха достала два чёрных стакана и двенадцать одинаковых игральных костей. Кости были старые, пожелтевшие от времени, с почти стёртыми гранями, но каждая точка на них читалась безошибочно — будто их выжигали не краской, а самой судьбой. Поставив стаканы на стол, она начала жонглировать игральными кубиками. Иногда это выводило одноглазую женщину из себя: Персефона будто восторгалась тем, что, даже несмотря на потерю кожи и мышц вокруг её кисти, она всё ещё остаётся крайне способной. Кости перелетали с ладони на ладонь, щёлкали в воздухе, на секунду замирали над её пальцами, и каждый раз, когда Сангрия думала, что одна из них упадёт, Персефона ловила её движением, которое казалось почти небрежным. — Ну‑с, ты уже поставила свою ставку, я должна в чём‑то тебе помочь, но я не сделала ещё свою, — она грозно улыбнулась, будто намекая: в этот раз ставка будет выше, чем просто территории. Её улыбка обнажала зубы, которые были слишком белыми для существа её возраста, и от этого в ней проступало что‑то хищное. — И чего же ты хочешь? Половину моего мира? Моё оружие? Или хочешь, чтобы я от себя ещё кусок отрезала? — голос Сангрии звучал устало, почти безразлично, но пальцы её правой руки непроизвольно сжались в кулак под столом. Персефона тихо захихикала — ясно было, что она счастлива поиграть с тем, кто умеет веселиться. Её смех напоминал шорох сухих листьев, которые ветер гонит по мраморному полу. — О, мне нравится твой настрой, но нет: твои конечности мне ни к чему, да и территории уже не нужны. — Она ненадолго замолчала, наконец оставляя кубики в покое и разделяя их по стаканам — по шесть штук в каждый. Кости глухо ударились о дно, и звук этот прокатился по залу, как первый удар метронома перед долгой партией. — Я хочу, чтобы ты показала мне, что у тебя под повязкой. Хоть я старше тебя, но никогда я не видела, что же там. — Она поставила локоть на стол и оперлась на костлявую руку лицом. Её щека вжалась в тонкую кожу пальцев, отчего на лице проступили резкие тени. — Только Гермес его видел, а когда что‑то становится таким редким, то его желаешь гораздо больше, чем самый дорогой рубин. Сангрия опешила. На секунду ей показалось, что воздух в зале стал гуще, тяжелее. Она опустила глаза на стакан перед собой и будто задумалась на долгое время — целую вечность, если мерить её мерками. Но в глубине души она давно ответила согласием на её предложение: ей было уже глубоко плевать на то, что увидят дыру, всё ещё иногда кровоточащую в её голове, — ей нужен был кто‑то, кто может договориться с ними. Кто может переступить черту, которую она сама переступить не в силах. — Я согласна. Персефона, прищурив глаза, улыбалась только губами — явно ожидала только такого ответа. Её правый зрачок, неестественно расширенный, на мгновение замер, будто вбирал в себя саму суть согласия Сангрии, чтобы потом использовать это против неё. Или во благо — с Персефоной никогда нельзя было понять наверняка. — Хорошо, напомню правила игры. Каждый перемешивает стаканы с кубиками внутри. Потом один из нас открывает и говорит — допустим, «за столом три пятёрки». Следующий должен сказать либо большее количество пятёрок, либо повысить номинал кости — на шестёрки. — Костлявая рука медленно стала перемешивать свой стакан; кости грохотали внутри, как галька во время шторма. — Понижать номинал нельзя. Другой же игрок может не повышать ничего и сказать «не верю». Тогда наши стаканы открываются, и мы считаем, сколько у нас костей с таким числом, которое сказали последним. Если их меньше, то человек, который назвал количество и число на кости, отдаёт один игральный кубик в банк. — Да‑да‑да, и мы играем, пока у одного из нас не останется ни одного кубика. Давай быстрее — эта игра и так очень долгая. — Сангрия нетерпеливо постучала ногтем по столу. Ноготь был тёмно-красным, почти чёрным, с едва заметной трещиной посередине. И вот началась игра. Главы миров перемешали свои кубики в первый раз, и Персефона заявила, что на столе четыре тройки. Её голос звучал уверенно, как у человека, который давно привык выигрывать. Сангрия посмотрела на кости под своим стаканом: на дощатой столешнице лежали три кости — две двойки и одна шестёрка. У неё не было ни одной тройки. Настала минута молчания — шанс того, что у Персефоны четыре тройки, был мал, но не равен нулю. В груди у Сангрии заворочалось холодное, липкое чувство — не страх, но что‑то похожее на предчувствие неправильного выбора. — Не верю, — твёрдо сказала Сангрия, поднимая свой стакан и показывая, что у неё не было даже одной. Кости лежали открыто, бледные точки на тёмном дереве. — Ну‑с, поздравляю, — Персефона спокойно, даже лениво, подняла стакан, под которым оказалось три тройки. — Я была уверена, что у тебя будет хоть одна. Ну, не повезло. Она взяла первый попавшийся кубик — тот, что лежал ближе к краю, с едва заметным сколом на ребре — и отставила в сторону. Кость звякнула о мраморную поверхность стола. — Теперь в игре одиннадцать кубиков, — Персефона резко перевела взгляд на рубиновую женщину. — А ты говорила, что игра будет долгой. Как видишь, уже минус один. Сангрия не ответила. Она смотрела на одинокий кубик, выбывший из игры, и чувствовала, как где‑то глубоко внутри зарождается раздражение — глухое, тяжёлое, похожее на боль в давно сломанной кости перед дождём. Так прошло уже полчаса. Игра, как и предполагала одноглазая женщина, затянулась надолго. У неё сейчас было меньше шансов выиграть, чем у её соперницы: ведь у неё самой осталось две кости, а у Персефоны — три. С каждым ходом воздух между ними становился плотнее, будто кто-то невидимый натягивал невидимую нить от одного стакана к другому. — Твоя очередь, рубин, — слишком мило для себя сказала Персефона. Со стороны могло показаться, что это довольно милое прозвище, но это было не так. В этом слове сквозила насмешка — старая, почти забытая, но оттого не менее острая. Когда‑то давно, когда за жизни людей свои части отдали только Кронос и Сангрия, когда Аквило ещё мог видеть, он сказал ей, что красный цвет был ей к лицу, и подарил серьги, сделанные из чистых рубинов его земель. Аквило редко общался с кем‑то — даже слишком редко. Сангрия же была первой, с кем он иногда заговаривал. Чаще всего он приходил в её мир и просто бесконечно молчал рядом с ней. Это было самое комфортное молчание из всех — такое, когда не нужно подбирать слова, когда можно просто дышать в одном ритме и смотреть на медленно текущую лаву. Но с тех пор прошло слишком много лет, так что она не любит вспоминать, какими были тогда их отношения: ведь сейчас Аквило был больше похож на манекен — красивый манекен рядом с Кроносом, который выполняет всю работу, которую ему дадут, беспрекословно. Это была одна из причин, по которой Сангрия ненавидела Кроноса. Не главная, но одна из тех, что жгли изнутри тихо, но постоянно. Но вернёмся к игре. — Ладно… — Сангрия медленно подняла стакан ровно настолько, чтобы увидеть кости, не показывая их Персефоне. На одной кости было пять, на второй — один. Грани блеснули в полосе света, и на секунду ей показалось, что единица насмехается над ней. Она посмотрела в глаза Персефоны — те были холодными и внимательными, как у змеи, которая уже выбрала жертву, но пока не спешит. — Я думаю, что за столом две пятёрки. — Хех, две пятёрки? — Персефона перевела глаза на свои кости. Под её стаканом лежали две шестёрки и пятёрка. Она задумалась на мгновение, потом усмехнулась — уголок губ дёрнулся вверх, обнажая клык. — Ох, тогда за столом две шестёрки. Сангрия почувствовала, как по позвоночнику пробежал холодок. Две шестёрки. Слишком точное повышение. Слишком уверенное. Она нервно стукнула по стакану пальцем — раз, другой, третий. Палец оставил на гладкой поверхности едва заметный маслянистый след. — Две шестёрки? Не верю. — Ну как знаешь, — Персефона победно, почти театрально, открыла стакан, под которым были две шестёрки и одна пятёрка. Кости лежали ровно, будто их специально разложил кто-то невидимый. — А у тебя что? Сангрия резко открыла стакан с явной злостью, поставив его рядом с кубиками так, что деревянное донышко глухо ударилось о столешницу. На столе лежали пять и один. — Ох, если бы я сказала «не верю», то было бы поровну, — прошептала она, и в голосе её прозвучало искреннее, почти детское сожаление. Рубиновая леди убрала один из кубиков — тот, что с единицей, самый старый, с почти стёртой гранью — и отодвинула его в сторону, к остальным выбывшим. У неё оставалась всего одна кость. Одна против трёх. Шансы таяли, как утренний туман под солнцем. Перемешав все кубики снова, Персефона взглянула на Сангрию и на миг задумалась: что же такого нужно Сангрии, что она так злится из-за простой игры? Раньше они играли много раз, но когда у самой Персефоны появились свои люди, они перестали это делать. Сейчас же напряжение между ними было почти осязаемым — оно струилось в воздухе, как жар от раскалённого металла. — Моя очередь. — Приоткрыв свой стакан, Персефона увидела единицу, тройку и четвёрку. С таким набором было чуть сложнее предугадать, что может быть у противника. Она постучала костяшками пальцев по столу — беззвучно, почти нервно. — Я буду считать, что за столом одна единица. — Я думаю, что за столом одна четвёрка. Персефона теперь была точно уверена, что у рубина под стаканом одна четвёрка: у неё была ещё одна четвёрка. Она скажет, что их больше; если Сангрия скажет «не верю», то она победила. Если же Сангрия скажет, что их больше, то костлявая леди скажет «не верю» — и она тоже одержит победу. В голове у Персефоны всё щёлкнуло, как хорошо смазанный механизм. Она улыбнулась — не губами, а одними глазами. — Тогда я считаю, что за столом две четвёрки. Красная леди посмотрела на неё с каким‑то странным выражением лица — смесь удивления и подозрения — и мгновенно сказала: — Не верю. Персефона открыла свой стакан. Кости лежали на своих местах: единица, тройка, четвёрка. Она указала на четвёрку длинным, почти паучьим пальцем с обломанным ногтем. — Как видишь, одна четвёрка у меня есть. — Она ожидала, что под стаканом у Сангрии будет точно такая же четвёрка. Ещё одна. Но вместо этого... — Кхм… Ну как видишь... — Сангрия медленно, почти нехотя, открыла стакан. Под ним оказалась одна кость — тройка. Больше ничего. Она развела руками, и в этом жесте было что-то одновременно виноватое и торжествующее. — Я рискнула и сказала число наугад. Видимо, мне повезло, что оно было у тебя. Персефона с удивлением посмотрела на Сангрию. Её левый глаз, живой и острый, сузился, а правый, мёртвый и стеклянный, остался неподвижен — от этого её лицо казалось ещё более жутким. — Очень рискованный и одновременно умный ход, рубин, хе‑хе. Хотя на твоём месте я бы тоже рисковала. — Она легко отложила одну из своих костей к остальным — ту самую злосчастную четвёрку. — Теперь у нас осталось три кубика, хе‑хе. Видимо, тебе очень нужна моя помощь. — Не представляешь, насколько, — прошипела рубиновая леди. Губы её скривились, обнажая зубы — мелкие, острые, нечеловеческие. В правом глазу вспыхнул алый огонёк, но тут же погас. Костлявая женщина удивлённо на неё посмотрела: ведь обычно никто из шестёрки, кроме неё самой, не показывал, что им больно или тяжело, а уж тем более — что нужна помощь. Персефона даже ненадолго задумалась о том, почему бы не поддаться: она ничего не потеряет от этого… ну, почти ничего. Всего лишь одну игру. Всего лишь одну победу. Но эта мысль быстро улетучилась, когда об стол ударилась рука Сангрии — с глухим, тяжёлым стуком, от которого подпрыгнули стаканы. — Ты меня вообще слышишь? — зло прошипела она. — Я сказала, что за столом одна двойка. Персефона даже не смотрела на свои кубики: на этот раз она решила сказать что‑то, не задумываясь особенно. Она чувствовала, как в груди разрастается что-то тёплое, почти азартное — давно забытое чувство. — Не кипятись ты так, это просто игра, — спокойно, даже вкрадчиво, сказала она. — Я считаю, что за столом две пятёрки. Сангрия застыла. Её лицо побелело — насколько вообще может побелеть лицо, состоящее из рубленого рубина и спекшейся плоти. Единственный глаз расширился. Видимо, она попала в цель. Неудивительно — удача не всегда была на её стороне. Скорее, она почти никогда не была на её стороне. — Грх… — кажется, от безысходности она откинулась на стуле назад и закрыла единственный правый глаз рукой. Пальцы её дрожали — мелко, едва заметно. — Не верю... — сказала она, потому что у неё не оставалось больше выбора. В её ситуации любое повышение было бы самоубийством. Они одновременно открыли стаканы. У Сангрии действительно оказалась одна пятёрка — единственная кость, оставшаяся у неё, лежала вверх пятёркой, открыто и беззащитно. Персефона впервые за этот раунд увидела свои кубики — там была одна единица и одна пятёрка. Две кости. Пятёрка. Точка в партии. — Кажется, ты проиграла… — Персефона перевела глаза на Сангрию. В глазах рубиновой леди читались пустота и безнадёжность, будто она была ключом к чему‑то — единственным ключом, который сейчас сломался в замке. Её плечи опустились, и в этом движении было столько усталости, что Персефона вдруг почувствовала себя не победительницей, а кем‑то другим. Кем‑то, кто только что отнял у ребёнка последнюю игрушку. Персефона уже хотела спросить её о том, чего же она так хотела, как вдруг Сангрия резко встала из‑за стола. Стул со скрипом отодвинулся — ещё секунда, и он бы упал, но Сангрия ухватила его за спинку и резким движением сдёрнула с себя повязку. Перед взором Персефоны открылась отвратительная картина. Вместо глаза — воронка с рваными краями. Глубокая, почти бездонная. Кожа вокруг неё была воспалённой, местами покрытой коростой, а в глубине виднелись какие‑то тёмные, неестественные тени, которые, казалось, шевелились — медленно, лениво, как спящие змеи. Другому эта картина показалась бы мерзкой, но Персефона, напротив, увидела в этом только прекрасное. Её дыхание участилось, в глазах зажглось жадное, почти неприличное любопытство. — Ну? Ты довольна? Разве стоило просить что‑то такое мерзкое и бесполезное? — Сангрия стояла прямо, не отводя взгляда. Только в голосе её не было ни страха, ни стыда — только усталость и глухая злость. Она спокойно держала повязку в руках. На обратной стороне были видны капли крови: видимо, рана спустя почти сорок лет так и не зажила. Кровь была тёмной, почти чёрной, пахла железом и серой. — Поверь мне, в твоём лице нет ничего уродливого, рубин, — Персефона встала со своего места и подошла ближе к Сангрии — на шаг, на два. Её босые ступни бесшумно ступали по холодному камню. Она заворожённо смотрела на место, где должен был быть левый глаз. Её левая рука чуть дрогнула, будто хотела прикоснуться, но даже если бы ей позволили, она вряд ли бы дотянулась до него — Сангрия стояла достаточно далеко, и расстояние между ними казалось не физическим, а каким-то иным, почти священным. — Я была уверена, что ты, даже проиграв десять раз подряд, не стала бы этого делать. Будешь так же, как Каллидора, предлагать сделать что угодно, но не это. Она переставила руку к части лица, где не было щеки, и постучала пальцами по зубам. Зубы были жёлтыми, крепкими, но один из них — второй слева — шатался, и от прикосновения Персефоны он едва заметно сдвинулся. По залу прошёлся тихий, сухой звук — кость о кость. — Знаешь, за это я тебя стала уважать больше, — сказала она. — Я решила, что помогу тебе. Но чуть позже, понимаешь? У меня и своих дел полно. — Она отошла на шаг, но взгляд её всё ещё был прикован к ране. Сангрия стояла молча. Она не верила своим ушам. Несмотря на её проигрыш — честный, безоговорочный проигрыш — Персефона всё равно решила ей помочь. Для Персефоны игра была чем‑то священным — ритуалом, в котором нельзя жульничать, нельзя давать поблажек, нельзя менять условия задним числом. И потому этот жест казался ещё более значимым. Будто Персефона только что разорвала саму себя, чтобы протянуть руку. — Ладно, увидимся позже. Кронос хотел тоже что‑то сообщить, — Персефона начала уходить вглубь залы. Шаг, второй, третий — её фигура становилась всё более расплывчатой в полумраке. Обернувшись, она на прощание помахала нормальной рукой — той, что не была изранена, не превратилась в лоскутное одеяло из шрамов. — Если завтра ты придёшь ко мне и не найдёшь меня, то тогда я умерла от его рук. Сказав это, она разразилась громогласным смехом — грубым, хриплым, похожим на треск сучьев в костре. Эхо разнесло этот смех по всем углам зала, и даже после того, как Сангрия исчезла в горячем пару, он всё ещё звучал где-то под сводами. — Видимо, это значит, что мне назначили встречу, — подумала Сангрия, шагая по коридору, который вёл в её владения. — Значит, стоит подготовиться. Она на мгновение замерла, ощущая тяжесть повязки в руке. Ткань намокла от крови и пота, стала скользкой и неприятной на ощупь. Рана на месте глаза болела с новой силой — пульсирующей, острой болью, которая отдавалась в виске и в челюсти. Но сейчас это казалось мелочью — впервые за долгое время у неё появилась надежда. Маленькая, хрупкая, как свечка на ветру, но надежда. Медленно, почти ритуально, она надела повязку на прежнее место. Пальцы нащупали знакомые складки ткани, и она затянула узел чуть крепче, чем обычно — будто хотела не просто закрыть рану, но запечатать её, спрятать от чужих глаз навсегда. «Завтра всё изменится», — подумала она, и в её единственном глазу вспыхнул огонёк решимости — яркий, жаркий, как расплавленный металл. Развернувшись, Сангрия шагнула в горячий пар, который клубился в конце зала, окутывая её со всех сторон влажным, тяжёлым дыханием. Пар пах серой и старой кровью, и он же скрыл её от глаз Персефоны. Через мгновение Сангрия исчезла, оставив после себя лишь едва уловимый запах пепла и чего‑то древнего — такого древнего, что у этого запаха не было имени на языке живых.