Друг моря

Высоко на небе светила луна — одинокая, бесстрастная, окутанная лёгкой дымкой облаков. Её холодный свет разливался по небу бледным молоком, выхватывая из тьмы очертания далёких гор и очерчивая зубчатые края скал, торчащих из бушующего моря, как клыки древнего чудовища. Внизу бушевало море. Оно вздымалось могучими валами, с грохотом и рёвом билось о скалы, будто желая разрушить их многовековую стойкость. Волны, увенчанные клочьями белой пены, с шипением отступали, чтобы тут же ринуться в новую атаку. Солёный ветер, насыщенный влагой и запахом водорослей, свистел в расщелинах камней, разносил брызги далеко в стороны, орошая ими траву, камни и одинокие кустарники, цепляющиеся за край обрыва. Луна отражалась в беспокойной воде рваными бликами, и казалось, что само море усеяно осколками лунного диска — мерцающими, дрожащими, неуловимыми. На высоте, на краю обрыва, стояла высокая фигура. Это была женщина, величественная, словно высеченная из камня. Она застыла в неподвижности, резко контрастируя с неистовством стихии внизу. Её силуэт чётко вырисовывался на фоне ночного неба, а длинные одежды, похожие на плащ с тяжёлой подкладкой, слегка колыхались под порывами ветра, но не развевались буйно — будто сама ткань подчинялась её воле. Женщина смотрела вдаль одним глазом — второго у неё не было, а место потери было скрыто чёрной бархатной повязкой. Ткань повязки казалась почти живой — она мягко лоснилась в лунном свете, а свисающие с неё рубины мерцали, как застывшие капли крови, отбрасывая на бледное лицо алые отблески. Она была похожа на королеву из древних легенд: высокая причёска, строгая и изысканная, удерживала каскад чёрных локонов, отливающих синевой в лунном свете. Волосы так и норовили рассыпаться, вырваться на свободу, но их сдерживала серебряная шпилька — тонкая, витая, с филигранным узором. На её конце тоже красовался рубин — чуть меньше тех, что украшали повязку, но такой же глубокий, тёмно‑красный, с внутренним огнём, будто в нём теплилась частица чьей‑то души. Заправив рукой выбившуюся прядь за ухо — движение вышло плавным, почти ритуальным, — она потянулась к карману строгого пиджака, отделанного тонким шнуром и пуговицами с гравировкой. Ткань пиджака была плотной, тёмной, почти чёрной, но в лунном свете проступали тонкие узоры — возможно, вышитые шёлком символы или знаки, смысл которых знал лишь владелец. Плавным, отточенным движением она выудила из кармана карманные часы на цепочке. Металл блеснул в лунном свете — серебро с чернением, орнамент в виде переплетённых змей. Когда она откинула крышку, циферблат мягко засветился фосфоресцирующим светом, цифры и стрелки отливали призрачным зелёным. Бросив взгляд на время, женщина слегка нахмурилась, затем закрыла часы и аккуратно вернула их на место. Она отступила от обрыва — шаг, другой, — и камень под её сапогами, высокими и прочными, едва слышно хрустнул. Собираясь уже уходить, она остановилась и в последний раз посмотрела на разбушевавшееся море. Взгляд её единственного глаза на мгновение задержался на самых высоких волнах, затем скользнул вдоль береговой линии, будто запечатлевая в памяти каждый камень, каждую неровность скал, каждый изгиб берега. — Без тебя море стало совсем неспокойным… Как и этот мир, — прошептала она, и голос её, низкий и мелодичный, слился с шумом ветра и волн, но при этом прозвучал отчётливо, словно был частью самой ночи. Проговорив эти слова, она исчезла — не шагнула в сторону, не растворилась в тени, а именно испарилась в воздухе, будто никогда и не стояла здесь. Лишь на мгновение в том месте, где была фигура, вспыхнули и погасли алые искры, похожие на отблески рубинов. Об скалы с новой силой ударились волны — с таким грохотом, что задрожали камни, осыпалась мелкая крошка. Они вздымались выше, пенились гуще, словно прощаясь с женщиной, которая обязательно вернётся вновь. Ветер взвыл протяжнее, а луна, на миг выглянув из‑за облаков, бросила последний луч на опустевший край обрыва