Добавь краски

21 марта 1995 года. Токио. Школы сегодня не было — праздник, день весеннего равноденствия. Такума Янагида проснулся поздно, долго валялся на футоне и думал, что можно было бы пойти в зал игровых автоматов. Но вчерашний теракт в метро перевернул всё. По телевизору с утра крутили новости: зарин, пострадавшие, перекрытые станции. Мать ходила мрачная и молча смотрела в экран. Миюки ревела, потому что любимую серию Сейлор Мун перенесли из-за экстренного выпуска. Он сидел на низком бетонном ограждении у подъезда, закинув ногу на ногу. Помпадур, уложенный с утра целой банкой геля, слегка покосился от влажности, но всё ещё держался. В зубах — незажжённая сигарета. Он не курил, просто держал. Для имиджа. Рядом тёрлись двое из его банды — Кэнта и Маэда. Разговор крутился вокруг одного и того же с самого утра: зарин, метро, сколько погибших, кого из знакомых зацепило. У Маэды сестра работала на станции Касумигасэки. Вчера она чудом опоздала на поезд. Сегодня не вышла на работу — сидела дома, молчала и плакала. Маэда тоже был не в себе, но держался. — Короче, последняя неделя перед каникулами — просто огонь, — проворчал Такума, сплёвывая на асфальт. — Сидим, как крысы, трясёмся. Он хотел, чтобы это прозвучало жёстко, по-лидерски, но внутри было погано. Вчера весь вечер мать не отходила от телевизора, а младшая сестра ревела, хотя он пытался шутить. Не помогло. В кармане пискнул пейджер. Такума лениво вытащил его, думая, что это очередное сообщение от кого-то из ребят. Но на тусклом экране высветился номер, который он не сразу узнал. А когда узнал — нахмурился. Масамичи Яга. Странный дядька, который неделю назад выцепил его после одной особенно громкой драки за школьным спортзалом. Такума тогда отделал троих — ну, как отделал, они сами упали и корчились, едва приложившись кулаками о его рожу. А потом из ниоткуда появился этот. В чёрных очках, с квадратной челюстью и комплекцией вышибалы. Представился. Сказал, что знает про его «особенность». И что есть люди, которые тоже... такие. Такума сперва хотел послать его. Но потом этот Яга показал кое-что. Маленькую куклу, которая двигалась сама. Без ниток. Без батареек. И парень понял: это не шутка. И что его «суперсила» — не единственная в мире. И что есть, оказывается, магический колледж в Токио, куда его приглашают учиться. Магический, блядь, колледж. Звучало как трешовый аниме-сюжет, но Такума уже видел достаточно, чтобы не смеяться. Сообщение было коротким: «Ты в порядке? Могу подъехать. Яга». Такума уставился на экран. В порядке? После вчерашнего? Даже пацаны из банды не спрашивали. Знали, что Такума Янагида не из тех, кто жалуется. А этот мужик, с которым они виделись всего пару раз, спрашивал. Он спрыгнул с ограждения. — Кэнта, телефонная карта есть? — Не, сегодня праздник, всё закрыто. — Ладно, — Такума набрал короткий ответ на пейджер: «Я дома. Давай». Кэнта и Маэда переглянулись. — Это тот мужик? — спросил Кэнта. — Который с куклой? — Ага. — И чё ему надо? — Не знаю. Сказал, есть дело. — Ну, мы тогда пойдём, — Маэда кивнул на дорогу. — Если что — зови. Пацаны ушли, а Такума остался ждать. Через полчаса у подъезда затормозила старая, угловатая «Тойота Краун». Яга вышел из машины — всё те же чёрные очки, та же квадратная челюсть, та же аура «я-сейчас-выбью-из-тебя-долг». Такума, облокотившись на ограждение, скрестил руки на груди и ухмыльнулся: — Слушай, дядь. Ты выглядишь как гангстер, а ведёшь себя как социальный работник. Определись уже. Яга проигнорировал подкол. Он подошёл ближе, сдвинул очки на лоб. Глаза оказались уставшими — красные, с мешками. То ли не спал, то ли много работал. А может, и то, и другое. — Вчера был поганый день, — сказал он ровно. — Я просто хотел убедиться, что ты цел. Ты мой будущий студент. — Будущий, — поправил Такума. — Я ещё не дал согласие, если ты не забыл. — Не забыл. Но это подождёт. Сейчас другое. Яга сунул руку в карман куртки и вытащил фотографию. Протянул Такуме. Тот взял, уставился на снимок. Стена. Каменная, старая. А на ней — нарисованная мелками и краской Сейлор Мун. В полный рост. С жезлом. С улыбкой. С сердечком в углу. Такума моргнул. Потом ещё раз. — Это чё, прикол? — Нет. Это улика. В Киото объявился уличный художник. Рисует по всему городу. Его работы — не просто граффити. Они работают как... защита. От таких вещей, о которых ты пока не знаешь. И его ищут очень опасные люди. Я хочу найти его первым. Такума вертел фотографию в пальцах. Сейлор Мун, блин. На здоровенной каменной стене. Это надо быть отбитым на всю голову, чтобы такое нарисовать. Или гением. — Слушай, дядь. А я тут при чём? — Ты знаешь уличные банды. Ты знаешь, как работает эта среда. Мне нужно найти парня, пока его не убили. У меня нет времени разбираться в граффити-тусовках с нуля. А ты — другое дело. Такума задумался. Уличные художники? В Токио их было полно. Целые банды, которые метили стены тэгами, воевали за территорию, рисовали муралы в переходах. В Киото, конечно, потише — старый город, храмы, туристы. Но и там кто-то был. Одиночки в основном. Пара человек, которых он знал по слухам. — В Токио таких до хрена, — сказал он медленно. — А в Киото... Там реально тихо. Пара фриков. Один чувак под ником «Басу» рисовал где-то в районе Хигасиямы. Ещё девчонка какая-то, «Сакура», но она больше тэгами балуется. А чтобы вот так, муралы на всю стену... Хм. — Найдёшь? Такума поднял глаза на Ягу. Мужик стоял перед ним — здоровый, уставший, в дурацких очках и с дурацкой фотографией в руке. И он реально просил помощи. Не как студента. Не как подчинённого. Как равного. В груди у Такумы что-то ёкнуло. Последняя неделя была дерьмовой. Страх, смерть, паника, сестра ревёт, Маэда молчит. А тут вдруг — приключение. Настоящее. С тайнами, погоней и опасными людьми. Как в кино. Он широко ухмыльнулся, поправил помпадур и кинул сигарету в урну. — Ладно, дядь. Уговорил. У меня через несколько дней всё равно каникулы. Встретимся на набережной Сумиды, двадцать пятого. Покажу тебе, где местные фрики тусуются. Только с тебя — рамэн. Нормальный, не из автомата. Яга посмотрел на него долгим взглядом. Потом уголок его рта чуть дрогнул. — Двадцать пятого. В десять утра. Не опаздывай. — Договорились. Он развернулся и пошёл к машине. Такума смотрел ему вслед. Странный дядька. Но, кажется, не гнилой. — Эй, Яга-сан! — окликнул он. — А что за опасные люди? Яга обернулся. Очки снова были на глазах. — Узнаешь. Если согласишься на колледж. — А если не соглашусь? — Тогда лучше тебе не знать. Он сел в машину и через несколько секунд скрылся за поворотом. Такума остался стоять у подъезда, глядя на дорогу. В ушах звенела тишина праздничного дня, а внутри разгорался азарт, которого не было уже давно. — Блин, — пробормотал он себе под нос. — Похоже, я всё-таки соглашусь. Домой Такума ввалился уже затемно. Ну, как ввалился — вошёл, стараясь не шуметь, но дверь всё равно хлопнула, и из кухни тут же донеслось знакомое: — Обувь! Сколько раз говорить — снимай в прихожей! — Да снял я, снял, — буркнул Такума, пихая кроссовки в угол носком ноги. Мать высунулась из кухни — невысокая, уставшая, с вечно поджатыми губами и полотенцем через плечо. Оглядела его с ног до головы, хмыкнула: — Живой. Уже хорошо. Есть будешь? — Позже. Он махнул рукой и прошёл в гостиную. Из телевизора лупил на всю катушку знакомый пронзительный голос — Усаги Цукино в очередной раз влипала в неприятности. На полу перед экраном, скрестив ноги и задрав голову, сидела Миюки — младшая сестра. Девять лет, тощая, с вечно растрёпанными волосами. Такума хотел пройти мимо, но замер. По телевизору как раз начиналась трансформация. Усаги схватила брошь, взмахнула рукой — и завертелась, закружилась в розовых всполохах, ленты взметнулись, трусы мелькнули. Такума машинально задержал взгляд на экране. Ну, там было на что посмотреть. Короткие юбки, стройные ноги, и каждый кадр — хоть на паузу ставь. Миюки вскочила с пола, выбросила вперёд правую руку с воображаемым жезлом и заорала во всю глотку: — ВО ИМЯ ЛУНЫ! Я НАКАЖУ ТЕБЯ! — Тише ты, — шикнул Такума. — Соседей разбудишь. — Не мешай! — отмахнулась Миюки, не оборачиваясь. — Сейчас самое главное! На экране Сейлор Мун встала в победную позу. Ленты развевались, глаза сияли. Миюки замерла, повторяя каждое движение — руку так, ногу так, подбородок выше. Потом пошли титры, и она запела. «Moonlight Densetsu», все слова наизусть, включая те, которые явно не понимала. Такума стоял в дверях, скрестив руки на груди, и смотрел. «Опять эта фигня». Он так думал каждый вечер. Но вообще-то он и сам иногда садился рядом с сестрой и смотрел. Не из-за сюжета, конечно. Сюжет — девчачья фигня, розовые сопли. Да и боёвка — вообще смех. Вот в Dragon Ball Z — там да, там мужики реально вмазывали: кровь, хруст костей, крики на полсервера. Гоку врубался в противника так, что горы крошились. Это как сравнивать нормальный рамэн с бабской сладкой ватой. И всё равно Такума смотрел. Потому что девчонки в этом аниме были красивые. Реально красивые. И трусы у них светились в каждой второй серии. Ну и мужики там, конечно, — шкафы поголовно. Плечи широкие, челюсти квадратные. Только лица у всех — чисто девчачьи. Смазливые. Даже у этого, как его, Мамору. Серьёзно, нацепи на него женскую форму — от Харуки не отличишь. У пацанов из его банды при одном взгляде на такого красавчика ржачь бы стоял до утра. Миюки допела опенинг и обернулась. Глаза горели. — Таку-нии! А ты знаешь, что Сейлор Мун на самом деле принцесса? С Луны! Она не знала, но потом узнала, и там был Такседо Маск, он её спасал, а потом она его... — Знаю, знаю, — перебил Такума. — Ты мне каждый день рассказываешь. — Не каждый! И вообще, смотри! Она выбросила руку в сторону, растопырила пальцы веером и звонко, с чувством произнесла: — АКУРЁ ТАЙСАН! — Чё? — Это Рэй так говорит! Ну, Сейлор Марс! «Злые духи, изыдите!» Круто же, да? — Ага, круто, — Такума потрепал её по голове, проходя мимо. — Будешь так орать — злые духи сами разбегутся. — Ничего ты не понимаешь! — обиделась Миюки и плюхнулась обратно на пол. Из телевизора уже звучала следующая серия. Такума прошёл в свою комнату, закрыл дверь, кинул рюкзак на пол и рухнул на футон, раскинув руки. Тишина. Только из-за двери приглушённо доносится голос Усаги и топот Миюки, которая, судя по звукам, опять вскочила и повторяет атаку. Он достал из кармана фотографию. Сейлор Мун на стене. Здоровая такая. В полный рост. С жезлом. С улыбкой. Цвета — прямо в глаза бьют. И сердечко в углу. Яга не говорил, парень это или девчонка. Просто сунул фотографию и сказал: «Надо найти». Но Такума, разглядывая снимок, почти не сомневался. Пацан бы так не нарисовал. У пацанов рисунки другие — угловатые, резкие. А тут всё такое... плавное, что ли. Цвета — будто из журнала для девчонок, с этой их дотошностью. И сердечко. Пацан бы не стал рисовать сердечко. Пацан бы нарисовал череп. Или дракона. Или свой тэг гигантскими буквами. А тут — сердечко. Значит, художница. Девчонка. Он перевернулся на бок, разглядывая снимок в тусклом свете настольной лампы. «Интересно, симпатичная?» Вопрос был естественный. Девчонка, которая рисует Сейлор Мун на чужих стенах. Уже ради одного этого стоило её найти. Раз она рисует Сейлор Мун, значит, разбирается в годных вещах. И не боится ничего — залезла же на стену какого-то клана. Дерзкая, значит. С характером. Такума попытался представить. Старшеклассница, наверное. Из тех, что носят юбки чуть короче, чем положено, но не настолько, чтобы придирались учителя. Волосы — может, хвостики, два сбоку, как у Булмы в ранних сериях Dragon Ball. Или один высокий, чтобы открывать шею. Шея — это важно. Когда у девчонки открытая шея и трогательные плечи, это сразу видно, даже под формой. И сама мелкая, но дерзкая. Как фея. Маленькая, а огрызается. И рисует на чужих стенах, и плевать хотела на запреты. «Клюнет или будет ломаться?» — подумал он лениво. Вот это был реальный вопрос. Потому что с девчонками всегда так: либо сразу видно, что не против, либо начинается цирк. «Ах, я не такая, ах, я подумаю, ах, давай сначала погуляем». Ломаются. Как будто это что-то меняет. Такума этого не любил. Если девчонка нормальная — она и так согласится, без лишних танцев. Ну, почти. Была вот Маю из параллельного класса — та вообще сама подошла и спросила, свободен ли он в субботу. Без выкрутасов. Конечно, про неё потом шептались, что доступная слишком, но Такуме было плевать. Он сказал «занят» из принципа, но сам факт оценил: редко какая девчонка на такое решается, значит, реально поняла, кто перед ней. А вот которые ломаются — тех он не понимал. Тратить время на уговоры? На фига? Вокруг полно других девчонок. У него вон даже Маэда с его жирными щеками нашёл себе кого-то — ходит теперь, улыбается, как придурок. А уж у Такумы Янагиды, с его челюстью, помпадуром и репутацией, проблем с этим быть не может по определению. Но эта... эта художница была необычная. Не просто смазливая старшеклассница из тех, что хихикают в углу спортзала. Она рисовала. Рисовала так, что взрослый мужик Яга носился по всему Киото с фотоаппаратом. И не боялась рисовать там, где страшно даже просто стоять. Это внушало... интерес. Такума сел, потянулся к рюкзаку, выудил мятый блокнот и ручку. Открыл на чистой странице, подумал и вывел кривыми буквами: «Сейлор Мун. Стена. Сердечко». Потом дописал: «Киото. Старшеклассница. Хвостики. Дерзкая». Подумал ещё и приписал: «Не ломается?» Перечитал. Хмыкнул. Захлопнул блокнот. За дверью Миюки снова заорала: «ЛУННАЯ ПРИЗМА, ДАЙ МНЕ СИЛУ!» — и что-то грохнуло. Кажется, она опрокинула стул, принимая боевую стойку. — Да хорош орать! — крикнул Такума, не вставая с футона. — Сам хорош! — донеслось в ответ. — Я тренируюсь! Он вздохнул. Тренируется она. Перед телевизором. С воображаемым жезлом. А где-то в Киото другая девчонка не просто орёт на всю комнату — она берёт мелки и баллончики и вмазывает Сейлор Мун на каменный забор. Одна. Ночью. На территории, куда взрослые мужики боятся соваться. Такума снова уставился на фотографию. Сейлор Мун улыбалась. И художница, наверное, тоже улыбалась, когда рисовала. Вот так же — широко, довольно, с вызовом. Как будто говорила: «Да, это я. И чё?» «Чё... — мысленно повторил он. — Чё я ей скажу, когда найду?» Он прикинул варианты. Не из страха — страха не было. А из расчёта. Как подкатить, чтобы не тратить время на ломание. «Привет. Я Такума. Твои рисунки — бомба». Ну, нормально. Просто и ясно. Девчонки любят, когда их хвалят за то, что они делают. Если она реально старалась — оценит. «Я знаю, что ты в опасности. Я помогу». Тоже вариант. Девчонки ведутся на героев, это ещё в Dragon Ball показали: Чи-Чи влюбилась в Гоку после того, как он её от динозавра спас. Правда, Гоку был полным идиотом и вообще не понял, что произошло, но суть-то работала. Или вон Криллин — лысый коротышка, а отхватил себе Андроида 18, которая реально мощная и пиздец красивая. Спасаешь девчонку — она твоя. Старая как мир схема. Он представил, как подходит к ней — к этой дерзкой фее с хвостиками и открытой шеей — и говорит что-то такое. И она смотрит на него. Не с сомнением, не с оценивающим прищуром. А с интересом. Сразу. Потому что он не просто гопник с помпадуром, он маг с реальной силой. Можно будет рассказать ей про технику — прогрессия боли. Его бьют, а он возвращает боль обратно. Девчонки ведутся на такое, когда у парня есть что-то особенное. И в драке он крут: троих за минуту, даже не вспотев. Фея в его воображении улыбнулась и спросила: «Покажешь?» И он бы показал. Такума мотнул головой. Что за бред. Он даже не знает, существует ли она вообще. Может, никакой феи нет. Может, это реально мужик лет сорока с пивным пузом. Может, Яга ошибся. Но в груди уже разгоралось. Азарт. Тот самый, который появлялся, когда кто-то из пацанов говорил: «Слабо?» — и нужно было доказывать. Только теперь ставки выше. Не драка за гаражами. Не спор, кто дальше плюнет. Настоящее приключение. С тайной. С погоней. С опасными людьми. И с девчонкой. Дерзкой феей с хвостиками, которая рисует так, что за ней уже охотятся какие-то опасные люди, а она, небось, даже не в курсе. Пейджер на тумбочке запищал. Такума вздрогнул, потянулся за ним. На тусклом экране высветилось сообщение от Яги: «25 марта, 10:00. Набережная Сумиды. Подтверди». Он подержал пейджер в руке, перечитал сообщение. Двадцать пятое — это через три дня. Успеет. Успеет поспрашивать пацанов, обзвонить пару человек, выяснить всё, что можно. Такума набрал короткий ответ: «Ок». Отложил пейджер и снова уставился в потолок. В голове крутились обрывки: «граффити-шоп в Хигасияме», «старик Такахаси», «никто не знает, парень или девчонка». Завтра школа, уроки всё равно сокращённые — после теракта многие учителя не вышли. Можно успеть собрать пацанов и начать разнюхивать. «Три дня. Успею». Он повернулся на бок, поджал колени к груди. Фотография лежала на подушке, прямо перед носом. Сейлор Мун смотрела на него и улыбалась. И в этой улыбке было что-то такое... подбадривающее. Как будто она говорила: «Давай, Такума. Найди её. И чтоб без глупостей». — Во имя Луны, — пробормотал он еле слышно и тут же сморщился от того, как по-идиотски это прозвучало. Из гостиной донёсся вопль Миюки: — ЛУННЫЙ ТИАРНЫЙ БУМЕРАНГ! И что-то опять грохнуло. — Да ё-моё, Миюки! — заорал Такума. — Угробишь квартиру — мать нас обоих прибьёт! — Не прибьёт! Я спасаю мир! Он уткнулся лицом в подушку и глухо рассмеялся. «Спасает мир она. Ага. А я через три дня еду в Киото искать дерзкую фею, которая рисует на стенах. Ну и кто из нас больший псих?» Подушка пахла гелем для волос и сигаретным дымом — хотя он не курил, просто пропах от Кэнты. Такума закрыл глаза. Завтра нужно собрать пацанов. Кэнта будет ржать, Маэда — задавать дурацкие вопросы. Но помогут. Куда денутся. «Старшеклассница... — мелькнуло перед сном. — На три года старше. Но это ничего. Лишь бы не ломалась». Он заснул с фотографией в руке. Снилась Сейлор Мун, которая рисовала на стене сердечко, а он стоял рядом и говорил: «Нормально. У меня тоже техника. Показать?» И она оборачивалась, и у неё были хвостики как у Булмы, и она улыбалась и говорила: «Показывай». --- Утро 22 марта. Такума проснулся с мыслью, что сегодня что-то должно произойти. Ну, кроме школы. Школа — это не считалось. Он вылез из-под одеяла, почесал живот, прошлёпал в ванную. В зеркале на него посмотрел всклокоченный тип с квадратной челюстью и волосами, торчащими во все стороны, как после удара током. Помпадур, уложенный вчера с гелем, за ночь превратился в нечто, напоминающее взрыв на макаронной фабрике. Пришлось мыть голову и укладывать заново. Гель кончался. Надо было купить новый. На кухне мать уже гремела кастрюлями. Миюки сидела за столом и ковыряла палочками омлет. — Таку-нии, а ты знаешь, что Сейлор Меркурий — гений? У неё IQ триста! — Угу, — Такума налил себе чай. — А у тебя IQ — минус триста, если будешь болтать за едой. — Ничего не минус! Я вчера контрольную по математике на четыре сдала! — Четыре — это не пять. — А у тебя вообще три! — У меня три, потому что я не делаю домашку. А не потому что тупой. Разницу чувствуешь? Миюки показала ему язык. Такума в ответ скорчил рожу. Мать, не оборачиваясь, сказала: «Если сейчас начнёте орать — оба без ужина». Конфликт был исчерпан. В школу он шёл не торопясь. Мартовский воздух был сырой и холодный, но небо уже проглядывало сквозь облака. В кармане лежала фотография. Он нащупал её пальцами, но доставать не стал. Успеет. Уроки тянулись долго. История — тоска. Математика — ещё большая тоска. На японском учительница вызвала его читать вслух, и он запнулся на каком-то иероглифе, который знал, но забыл от скуки. Кэнта с задней парты прошептал: «Позор семьи», и Такума еле сдержался, чтобы не запустить в него учебником. На большой перемене они собрались у ворот. Место было привычное — бетонное ограждение, чахлый куст, урна, которую не опорожняли с прошлого года. Кэнта уже сидел на ограждении, болтал ногами. Маэда стоял рядом, жмурился на солнце. Ито прибежал последним, запыхавшийся, с пятном от соевого соуса на рубашке. — Ну чё? — спросил Кэнта. — Зачем собирал? Такума облокотился на урну, скрестил руки на груди. — Дело есть. Надо найти одного человека. В Киото. — В Киото? — Маэда приподнял бровь. — Далеко. А кто? — Художник. Рисует на стенах муралы. Баллончиками, мелками. Я видел фотку. Здоровый рисунок, во всю стену. — Чё за рисунок? — спросил Ито. — Сейлор Мун. Пауза. Кэнта медленно повернул голову, уставился на Такуму. — Сейлор Мун. Ты сказал — Сейлор Мун? — Ну да. — В полный рост? — В полный. — С жезлом? — С жезлом. — И сердечко в углу, — добавил Такума, не подумав. Кэнта спрыгнул с ограждения. Его лицо медленно растянулось в ухмылке. — Сердечко. Конечно, сердечко. Янагида, ты нас собрал, чтобы найти какую-то тёлку? — Это не тёлка! — возмутился Такума. — Это художник! Я не знаю, парень или девчонка! — А сердечко зачем? — подал голос Маэда. — Откуда я знаю?! Может, у него настроение было! — У него, — повторил Кэнта. — У него. А сам говоришь «парень или девчонка». А пять секунд назад сказал «художник». А потом «у него». А сердечко — это вообще бабская тема. Значит, думаешь, что девчонка. — Ничего я не думаю! Поправьте меня, если ошибаюсь, но Сейлор Мун — она же в короткой юбке? И трусы светятся, когда она трансформируется. — И чё? Гоку тоже без штанов бегал в первой серии, и никто не говорит, что он баба. — Гоку — ребёнок был! — возразил Маэда. — А Сейлор Мун — старшеклассница. У неё ноги — во! И трусы светятся, когда она трансформируется. — Кстати да, — оживился Кэнта. — Я вчера смотрел с сестрой, и там была серия, где Усаги в бою юбка задралась, и прям трусы крупным планом. — Это какой сезон? — тут же спросил Ито. — Первый, по-моему. Или начало второго. — В начале второго такого не было. Я второй почти весь посмотрел. — Значит, в первом. — В первом они с Рэй ссорились всё время. То она её дурой назовёт, то Усаги про характер вспомнит. А под конец вообще чуть не убили друг друга, пока общий враг не вылез. Там вообще под конец боёв почти не было, одни сопли. — Чё ты гонишь? Там был бой с демоном в храме, и Усаги швырялась тиарами! — Тиара — это не бой. Тиара — это бумеранг, — веско сказал Маэда. — Бумеранг — оружие! — возразил Кэнта. — В Mortal Kombat вообще веером дерутся! — Веером дерётся Китана, а она баба. — Ну и чё? Файтер — не важно, баба или мужик. Главное — урон. — Урон? — заржал Ито. — У Сейлор Мун урон — три пикселя! Вот Вегета — это урон. Галик-ган! — Он выбросил руки вперёд, изображая атаку. — Каме-хаме-ха! — тут же заорал Кэнта, принимая стойку. — Заткнитесь оба! — рявкнул Такума. — Вы мне поможете или будете орать, как Миюки перед телевизором? Пацаны переглянулись. — А чё делать-то? — спросил Маэда. — Узнать, кто из граффитчиков работает в Киото. Ты, — он ткнул в Ито, — говорил, у тебя сосед рисует в переходах? — Ага. Брат соседа. Он тэги рисует, но в тусовке граффитчиков шарит. Я могу спросить. — Спроси. А ты, — Такума повернулся к Маэде, — у тебя вроде знакомый в Осаке есть? — Есть. Он на фестивали ездит. Пейджер у него есть, могу позвонить, спросить, слышал ли про чувака из Киото с муралами во всю стену. — А если это правда девчонка? — влез Кэнта. — Тогда тем более надо найти. — О! — Кэнта торжествующе поднял палец. — «Тем более»! Янагида втюрился в художницу! — Я не втюрился, придурок! Просто, — Такума замялся, — если девчонка рисует такие муралы, она реально крутая. Это надо быть отбитой, чтобы одной ночью лезть на чужую стену и рисовать Сейлор Мун. Я таких ещё не встречал. — И хочешь встретить, — подытожил Маэда. — И хочу встретить. И чё? — Ничё. Просто признай уже. — Признаю, — Такума скрестил руки на груди. — Да, думаю, что это девчонка. Да, хочу найти. И да, вы мне поможете. Вопросы? Вопросов не было. Кэнта только хмыкнул и пробормотал что-то про «любовь с первого сердечка». Ито пообещал зайти к соседу вечером. Маэда сказал, что позвонит в Осаку прямо сейчас, благо автомат с телефонной картой был за углом. На том и разошлись. Уроки ещё были, но Такума уже не слушал. Он думал о Киото. О том, что в субботу — набережная Сумиды. Яга. А потом — поезд. И чем ближе был вечер, тем сильнее внутри разгорался азарт. Дома Миюки опять смотрела Сейлор Мун. Такума прошёл мимо, бросил взгляд на экран — Усаги в очередной раз плакала и кричала, что не справится. Но справлялась. Всегда справлялась. Ну конечно, это же аниме для девочек. Там обязательно все должно было закончиться хорошо, какой бы дурой и плаксой ни была Усаги. Через пол часа они с итто встретились во дворе. — Ну чё, идём? — спросил он, переминаясь с ноги на ногу. — Идём. Такума поправил лямку рюкзака, и они двинулись наискось, дворами. Ито шёл чуть впереди, засунув руки в карманы и насвистывая что-то неразборчивое. До дома Ито добрались минут за пятнадцать. Обычная многоэтажка — облезлая, с вечно перегоревшей лампочкой в подъезде и лифтом, который не работал с позапрошлой зимы. Поднялись на четвёртый этаж пешком. Ито позвонил в дверь соседней квартиры. Открыл парень лет восемнадцати — высокий, тощий, с тёмными кругами под глазами и пальцами, испачканными чем-то чёрным. Краска? Тушь? Пахло от него растворителем и дешёвым табаком. — Чего? — спросил он беззлобно, оглядывая Ито, потом перевёл взгляд на Такуму. — А это кто? — Друг, — сказал Ито. — У него дело. Можно войти? Парень пожал плечами и отступил вглубь квартиры. Внутри было тесно и захламлённо. На стенах висели эскизы на кальке — какие-то буквы, переплетённые в узлы, звери с оскаленными пастями, геометрические фигуры, разваливающиеся на куски. На полу у окна стояли мятые баллончики, несколько банок с кистями и коробка из-под обуви, доверху набитая мелками. — Садитесь, — парень кивнул на продавленный диван. — Только осторожно, там пружина торчит. Такума сел, стараясь не задеть пружину. Ито остался стоять у двери. — Ну? — парень вытащил из пачки сигарету, закурил, выпустил дым в приоткрытое окно. — Что за дело? Такума достал из кармана фотографию, протянул ему. — Это из Киото. Я ищу того, кто это нарисовал. Ты не знаешь, кто это может быть? Парень взял снимок. Поднёс к глазам. Сначала просто скользнул взглядом, потом прищурился. Его брови медленно поползли вверх. — Охренеть, — сказал он. — Это тот самый? Про которого пару недель назад говорили? — Что говорили? — Такума подался вперёд. Парень не ответил сразу. Он разглядывал снимок, поворачивал его так и эдак, подносил к лампе. Потом присвистнул. — Слушай, я про него слышал. Не лично, а так, через знакомых из Киото. Говорят, чувак рисует по всему городу. Муралы здоровые. И они вообще не смываются. Ничем. Ни дождём, ни растворителем, ни краской поверх. Пробовали закрасить — фиг там. Держится, как приклеенное. Такума моргнул. Не смываются. Вообще. Яга про это ничего не говорил — только сказал, что рисунки работают как защита. Но если они ещё и не стираются... Это уже не просто рисунки. Это что-то другое. — Совсем не смываются? — переспросил он. — Вообще. Я сначала думал — фиксативом заливает, хорошим. Но нет. Фиксатив так не держит. Там что-то другое. — А кто он? Пацан или девчонка? — Да никто не знает. Одиночка. Ни с кем не тусит, рисует по ночам, никто его не видел. Одни говорят — парень, другие — девчонка. Я склоняюсь, что девчонка. — Почему? — Цвета, — парень ткнул пальцем в снимок. — Видишь, как подобраны? Розовый с лавандовым, тени голубоватые. Пацаны так не делают. У пацанов всё ярко, контрастно, чтоб издалека било. А тут — плавно, мягко. Ну и сердечко. Пацан бы ни за что не стал рисовать сердечко. Разве что пьяный. Такума молча кивнул. Внутри что-то приятно защекотало. Значит, он был прав. Девчонка. — А где её искать? — В Киото есть один граффити-шоп. На окраине Хигасиямы. Маленький, старый, его ещё в восьмидесятые открыли. Хозяин — дед, Такахаси-сан. Он раньше сам рисовал, потом магазин открыл. К нему все местные ходят за краской и мелками. Если кто и знает художников в Киото — то он. — Такахаси-сан, — повторил Такума, запоминая. — Хигасияма. — Ага. Магазин так и называется — «Хигасияма», без выкрутасов. На вывеске ещё кисть нарисована. Такума встал с дивана, стараясь не задеть пружину. — Спасибо. Реально выручил. — Да не за что. — Парень затушил сигарету о жестяную банку. — Если найдёшь её — передай, что её работы — огонь. Уважаю. — Передам. Они вышли из квартиры. Ито всю дорогу молчал, но у подъезда не выдержал: — Ну? Что думаешь? — Думаю, что сегодня среда. Завтра четверг, в пятницу тоже школа. А в субботу у меня встреча. — И? — И в субботу, сразу после встречи, поеду в Киото. В Хигасияму. К этому Такахаси-сану. Заодно и Ягу с собой возьму. Пусть тоже поработает. Ито хмыкнул. — А если она не девчонка? — Тогда куплю ему пива и пожму руку. Но это девчонка. Ито хмыкнул ещё раз, но спорить не стал. Остаток дня Такума потратил на обзвон знакомых. Телефонная карта почти кончилась, но на пяток звонков хватило. Он обзвонил троих — парня из Осаки, с которым Маэда когда-то играл в автоматы, двоюродного брата Кэнты, который работал в типографии, и ещё одного чувака, который держал лавку комиксов в районе Акихабары. Везде одно и то же: «слышали, что кто-то рисует в Киото, но кто — не знаем». Полезного — ноль. Единственная зацепка по-прежнему вела в граффити-шоп в Хигасияме. Ближе к вечеру Такума поехал в район Канда. Там, на узкой улочке за книжным магазином, располагался небольшой художественный магазин — не такой старый, как тот, в Киото, но с приличным ассортиментом. Такума пару раз проходил мимо, но внутрь никогда не заходил. Сегодня зашёл. Звякнул колокольчик над дверью. В нос ударил запах бумаги, масляной краски и растворителя. Вдоль стен выстроились стеллажи с папками, холстами, кистями, баллончиками, коробками пастели и акварели. В углу, за прилавком, сидел продавец — дядька лет пятидесяти в фартуке поверх свитера, читал газету. Увидел Такуму, отложил газету: — Чего ищешь? — Мелки, — сказал Такума. — Самые дешёвые. Продавец удивлённо приподнял бровь, но ничего не сказал. Вышел из-за прилавка, подвёл к полке в дальнем углу. Там лежали коробки. Маленькие, по двенадцать цветов, в прозрачной плёнке. На упаковке — кривая надпись: «Масляная пастель. 300 иен». Такума взял одну коробку в руки. Перевернул. Через плёнку проглядывали мелки — синий, розовый, жёлтый, зелёный, белый. Точно такие же, как на той фотографии. Дешёвые. Пигмент плывёт, кроющая способность — дрянь. Но если знать, как с ними работать... — Для учёбы берёшь? — спросил продавец. — Ага. — Тогда лучше возьми вот эти, — он протянул другую коробку. — «Сакура» акварельные. Тысяча двести иен. Мягче, цвета лучше ложатся. — А эти? — Такума кивнул на дешёвку. — Эти — дрянь. Пигмент слабый, фиксатором не закрепишь — расплываются. Их либо вообще не берут, либо берут те, кому пофиг на качество. — А если наслаивать? Втирать боковиной, а не кончиком? Получится? Продавец посмотрел на него с интересом. — Ты вроде не рисуешь, а вопросы задаёшь правильные. Если наслаивать — да, что-то получится. Но всё равно цвета будут грязноватые. Хотя для улицы сойдёт. Уличные художники иногда такие берут, потому что дёшево. Такума хмыкнул. Уличные художники. Значит, он был прав. Тот, кто рисовал Сейлор Мун на стене Зенинов, знал, как работать с самым дешёвым материалом. Знал и не парился. Он купил коробку дешёвых мелков. Для храбрости — так он сам себе сказал. Или как улику. Или просто потому, что захотелось. Продавец пробил чек, завернул коробку в крафтовую бумагу и протянул Такуме. — Удачи с рисунками. — Спасибо. Домой Такума вернулся уже в сумерках. Миюки на этот раз не смотрела Сейлор Мун — сидела на кухне и делала уроки, высунув язык от усердия. Мать гремела кастрюлями. Такума прошёл в свою комнату, закрыл дверь, сел на футон. Достал из рюкзака коробку мелков. Положил рядом с фотографией. Дешёвые мелки — и рисунок, который не смывается ничем. Художница, которая рисует по ночам и которую никто не знает в лицо. Дерзкая фея с хвостиками, которая не боится ни Зенинов, ни дождя, ни растворителя. «В субботу, — подумал он. — В субботу встреча с Ягой. А потом сразу с ним в Хигасияму». Он отложил мелки в сторону, убрал фотографию под подушку и вытянулся на футоне. Завтра четверг — ещё один школьный день. Потом пятница. А потом суббота. И тогда уже точно. «Девчонка, — мелькнуло перед сном. — Точно девчонка». И он заснул.