Добавь краски

Царапина на асфальте. Нет, не царапина — трещина. Если смотреть на неё достаточно долго, прищурившись, она становится похожа на русло пересохшей реки. Серый асфальт, пыльный, шершавый, а в трещине — темнота. Глубина. Интересно, если бы асфальт был кожей, то эта трещина была бы шрамом. Затянувшимся, но всё равно заметным. Кожа города. У неё миллион шрамов. Мысль красивая, надо запомнить. Может, пригодится. Когда-нибудь. Пальцы сжимают мелок — синий, почти ультрамарин, но с каким-то грязноватым подтоном. Дешёвый. В «Токио Хэндс» такие продавали по триста иен за коробку, а тут — сто иен в круглосуточном у дома госпожи Тамии. Разница чувствуется сразу: плотность слабая, пигмент плывёт, кроющая способность — дерьмо. Но если наслаивать, если тереть боковиной, а не кончиком, если втирать в шершавый камень забора, то получается почти прилично. Почти как «Лувр» акварельные карандаши, которые он видел в витрине художественного магазина на Сидзё-дори. Три тысячи восемьсот иен за набор из двенадцати цветов. Космос. Другая галактика. Сейчас бы сюда лавандовый. Ну или хотя бы светло-фиолетовый с каплей розового. Волосы Сейлор Мун требуют объёма, а объём — это не линия, объём — это переход. Мягкий, почти незаметный. От тёмного у корней к светлому на кончиках, где солнце (воображаемое, потому что реальное солнце сейчас висит где-то за серой пеленой облаков) касается прядей. Блик — чистый белый, но белого мелка у него нет. Есть только светло-кремовый, почти жёлтый. Тоже сойдёт. Если положить его рядом с голубоватой тенью, то глаз сам додумает, достроит, поверит. Зритель всегда додумывает. В этом и есть фокус. Он делает шаг назад, щурится. Левая прядь готова. Правая — ещё нет. Мелок скользит в пальцах. Пальцы у него всегда в цветной пыли. Сколько он себя помнил. С шести лет. С того момента, как мать принесла откуда-то пачку засохшей гуаши и сказала: «На, только не на обоях». А он, конечно, сразу на обоях. Потому что стена — это холст. Любая стена. Особенно длинная, каменная, серая, тянущаяся вдоль узкого переулка к западу от храма Хэйан. Место странное: с одной стороны — старая, пахнущая деревом и ладаном тишина, с другой — облезлые стены, за которыми вообще ничего не видно. Кто строил этот забор? Зачем? Почему он такой высокий и такой... тяжёлый? Он вздыхает, сдувает с рукава розовую пыль. Розовый у него в этот раз хороший. Почти «сакура в полдень», если прищуриться. Атмосфера здесь — дрянь. Если убрать рисунок и просто постоять молча, прислонившись спиной к стене напротив, то накатывает странное. Холодное. Не как зимний ветер, а как в заброшенном доме. Как будто сам воздух не хочет, чтобы здесь кто-то был. Камень под рукой тёплый от солнца, но от него веет холодом. Странно, да? Камень тёплый, а ощущение — ледяное. Может быть, дело в тени? Улица узкая, солнце сюда почти не попадает, только один короткий час после обеда. А сейчас уже вечереет. Телефонный провод над головой провисает, и на нём сидит ворона. Жирная, чёрная, смотрит вниз, прямо на него. Молча. Даже не каркает. «Злое место, — думает он, покусывая губу. — Вот честное слово, злое. Ему бы цветов. Ему бы радуги. Ему бы Сейлор Мун во весь рост, чтобы улыбалась и показывала жест "Ви". Чтобы каждая собака, которую тут выгуливают, виляла хвостом». Мысль глупая, детская, но ему плевать. Глупые мысли — топливо для искусства. Если думать только о том, как заработать на рамэн, то никогда не нарисуешь ничего стоящего. А он хотел рисовать стоящее. Чтобы люди утром шли на работу, хмурые, с похмелья или после ссоры с женой, и вдруг — бац, стена. А на ней — цвет. Чистый, яркий, добрый. Чтобы настроение менялось само. Чтобы уголки губ ползли вверх. Он в это верил. По-настоящему верил. Как верят в покемонов или в то, что однажды найдёшь на улице десять тысяч иен. Осталось немного. Последние штрихи. Почти всё. Баллончик в левой руке — чёрный, почти пустой. Когда встряхиваешь, шарик внутри гремит громче, чем нужно, и звук получается какой-то жалобный, сиплый. Хватит ли? Должно хватить. Контур ресниц. Самый ответственный момент. Чуть дрогнет рука — и Сейлор Мун станет косоглазой. Нельзя. Ресницы должны быть идеальными: длинными, но не кукольными; изогнутыми, но естественно. Линия должна быть тонкой, но уверенной. Давление на колпачок — минимальное. Палец левой руки — нажим подушечкой, не фалангой. Дыхание задержать. Выдох — на движении. Да. Есть. Он выдыхает с облегчением и делает шаг назад. Потом ещё один. Со стороны, наверное, он смотрится забавно. Маленький, щуплый, в мешковатых штанах, которые ему отдал сосед (велики размера на два, пришлось подворачивать и затягивать ремнём), в старой джинсовой куртке, которая когда-то была синей, а теперь — серо-голубая, как выцветшее небо над Киото в сезон дождей. Волосы, крашеные в какой-то немыслимый жёлтый, отросшие, торчат в разные стороны. За спиной — рюкзак с мелками, двумя пустыми баллончиками, одним полупустым и мятой банкой «Поккари Свеат», которую он купил час назад. Банка тёплая, противная. В кармане куртки лежит новенький, но дешёвый пейджер — самая простая модель, которую он выцепил по скидке. Экран блёклый, батарейку жрёт только так, но хотя бы не с рук, из коробки. И, честно говоря, даже если б он запищал, денег на ответный звонок с автомата всё равно не было. Он оценивает работу. Молча. В голове крутятся профессиональные (ну, почти профессиональные) термины: композиционный центр, баланс светлых и тёмных пятен, ритм линий... Сейлор Мун улыбается. Улыбка получилась отличная — не наглая, не заискивающая, а просто добрая. Открытая. Человеческая. Жаль, что волосы не так хороши, как хотелось бы. Левая прядь — тень холодновата. Лучше было бы добавить немного фиолетового в подмалёвок, но фиолетовый мелок он посеял ещё на прошлой неделе, когда рисовал дракона на трансформаторной будке. Дракон получился неплохо, но композицию украл чей-то тэг поверх хвоста, и стало обидно. Ладно. Кто не рискует, тот не пьёт «Поккари Свеат» тёплым. — Неплохо получается. Голос раздаётся откуда-то сзади. Спокойный. Мужской. Без угрозы, без насмешки, просто констатация факта. Он машинально кивает — не головой, а скорее всем корпусом, по инерции. «Ага», — бурчит в ответ. Мозг ещё там, в рисунке. Левая прядь. Надо ещё чуть-чуть высветлить кончик. Проклятый свет. Сейчас, если облако уйдёт, будет прямой луч, и тогда блик заиграет по-другому. Надо поймать момент. Он приседает на корточки, поднимает с асфальта обломок кремового мелка. Крошится в пальцах. Дрянь. Но другого нет. Он аккуратно, почти нежно, касается камня — раз, два, три. Три микроскопических точки на кончике пряди. Всё. Теперь свет. Объём есть. — Так лучше, — шепчет он сам себе. Потом выпрямляется, отряхивает колени. Оглядывает рисунок целиком. Хорошо. Правда хорошо. Не идеально, но для дешёвых мелков и почти пустого баллончика — отлично. И только тогда до него доходит. Голос. Кто-то что-то сказал. Стоит за спиной. Стоит и смотрит. Он оборачивается. Первая мысль — даже не мысль, а ощущение: «Крупный». Очень. Очень крупный. Перед ним стоит мужчина. Даже не мужчина — парень. Молодой, лет девятнадцать, может быть, двадцать. Но какой-то... нереально здоровый. Широкие плечи, мощная шея, грудная клетка как бочка. Рост под два метра, не меньше. Чтобы посмотреть ему в лицо, приходится задрать голову. На нём странная одежда — тёмное кимоно, подвязанное поясом, свободные хакама, сандалии на босу ногу. Одежда дорогая, сразу видно: ткань плотная, матовая, складки падают тяжело, не мнутся, не топорщатся. Волосы чёрные, прямые, зализанные назад, открывающие лоб и острые скулы. Лицо неподвижное, расслабленное, без улыбки. Глаза тёмные, внимательные. Ни шрамов, ни морщин — просто молодое, жёсткое лицо человека, который редко считает нужным что-то выражать. «Блин... — думает он, моргая. — Кто вообще в центре Киото сейчас ходит в таком? Он что, с исторического фестиваля сбежал? Или из театра Но? Нет, для театра Но он слишком здоровый. Там все такие... воздушные. А этот — как шкаф. Шкаф в кимоно. Здоровенный шкаф с лицом актёра из якудза-фильмов». Пауза затягивается. Мужчина смотрит на него. Он смотрит на мужчину. — Э... — произносит он наконец. — Спасибо. За... «неплохо». Старался. Мужчина не отвечает. Он чуть наклоняет голову вбок — движение ленивое, кошачье — и переводит взгляд на рисунок. Разглядывает его секунду, две. Потом издаёт короткий, сухой смешок — даже не смешок, а выдох через нос. — Хм. Моя родня обоссытся от злости. Он застывает. Открывает рот. Закрывает. — В смысле?.. Мужчина не переспрашивает. Смотрит теперь уже не на рисунок, а на него — сверху вниз, с лёгким, едва заметным прищуром. Как на забавную дворнягу. — Ты хоть знаешь, чья это стена? — Ну... — он чешет затылок. — Чья-то. Я думал, заброшенная. Тут вообще никто не ходит, калитки нет. Место странное, понимаешь? Холодное. Будто злое. Вот я и решил: надо сюда что-то доброе. Чтобы уравновесить. На последней фразе мужчина вдруг перестаёт щуриться. Взгляд становится на градус острее. Не угрожающий — оценивающий. Как будто до этого он смотрел на пустое место, а теперь заметил что-то любопытное. — Злое место, говоришь? — переспрашивает он. — Почувствовал? — Ну да. А что? Вы... ты тоже?.. Мужчина игнорирует вопрос. Молча разглядывает его ещё пару секунд, потом вновь переводит взгляд на стену. — Это территория клана Зенин. — Какого ещё клана?.. Серьёзно? — он сглатывает. — Я вообще не знал. Блин. Извините. Я не хотел ничего такого... — Да плевать, — обрывает его мужчина. Голос по-прежнему спокойный, но интонация такая, что ясно: ему действительно плевать. — Мне плевать, что ты тут намалевал. Но старик будет в ярости. А когда он в ярости, всем хлопотно. Так что заканчивай и проваливай. Он сглатывает. Старик. Видимо, главный в этом... клане. А этот парень явно не чужой. «Моя родня», — сказал он. И тут же про старика — «он», не «мой дед», не «отец». Странно. — Так ты... ты оттуда? — он кивает на забор. — Ты тоже Зенин? Мужчина несколько секунд смотрит на него молча. Потом уголок рта чуть дёргивается — не то усмешка, не то тик. — Допустим. Он разворачивается, чтобы уйти. Движения снова бесшумные. Но в последний момент бросает через плечо: — Чутьё у тебя неплохое. Для того, кто рисует девок в мини-юбках. Всё. Сказал и пошёл. Широкие плечи, прямая спина, рукава кимоно едва колышутся. Через несколько секунд фигура исчезает за углом. Тишина. Ворона на проводе каркает. Один раз. Хрипло. Он стоит столбом. «Девок в мини-юбках»? Это он про Сейлор Мун? Про Сейлор Мун?! Внутри закипает праведный гнев аниме-эксперта, но выплеснуть его не на кого. Здоровяк исчез так же внезапно, как появился. В голове крутятся обрывки: «клан Зенин», «старик», «всем хлопотно», «чутьё неплохое». И то, как он сказал «моя родня» — не «семья», не «наши», а именно «родня». Словно дистанцируясь. Словно они ему никто. «Ничего себе... — думает он. — Вот это я влип». Он закручивает колпачок на пустом баллончике. Закидывает рюкзак на плечо. Ситуация слоёная, как луковица. Семейка со своими порядками. Здоровенный мрачный парень, который их презирает. Злое место. И его рисунок — искра в пороховой бочке. — Ладно, — говорит он вслух. — Валить. Надо валить. Он достаёт из кармана огрызок белого мелка и быстро, одним движением, добавляет в уголке крохотный значок — сердечко. Для храбрости. И для совести. — Во имя Луны, — шепчет он, улыбаясь. Разворачивается и идёт прочь из переулка, стараясь не переходить на бег. За спиной у него сгущаются сумерки. Где-то далеко, за каменным забором, в глубине территории, которую не видно с улицы, загорается свет. И две тени — одна большая, вторая поменьше — скользят вдоль стены, приближаясь к тому самому месту, где сохнет розовая краска. Ворона на проводе срывается в небо. Эпоха Хэйсэй, год седьмой. 5 марта. Город Киото. Кассетный плеер в кармане его куртки перематывает плёнку — шуршит, щёлкает, затихает. И тишина в переулке вдруг становится громче, чем была до этого.