Что дремлет вместе с луной | What Slumbers With the Moon

      Перед тем как лечь спать, Фурина попросила суринтенданта Шевальмарина разбудить ее, как только рассветет. Это даст ей достаточно времени, пока уборочный мек не доберётся до её улицы. Несмотря на то, что ее мысли были спутаны, когда она резко проснулась, тело действовало на автопилоте. Она даже не обратила внимания на то, что волосы больше напоминали птичье гнездо, как и на помятую одежду и даже на надетые задом наперед шорты. Она вышла на улицу, чтобы заглянуть за цветочный горшок. Ее подарок исчез.       — Да! — слишком громко для раннего утра восклицает она, глядя на пустое место, и тут же прикрывает рот рукой.       — Простите, — шепчет она, ни к кому конкретно не обращаясь.       Фурина радостно пританцовывала в знак победы. Должно быть, это была собака. Стены Фонтейнского двора отпугивали диких животных, которые не забредали в город, а ни одно мелкое существо не смогло бы унести кусок мяса весом почти 700 грамм.       Когда она возвращается в свою квартиру и проходит мимо почтового ящика, ее осеняет. Она давно не получала подарков от Дома Очага. Обычно Лини или Линетт навещали её через день, чтобы принести партию выпечки. Раньше они приходили каждый день, сразу после того, как сбылось пророчество. В то время Фурина редко открывала дверь, поэтому близнецы просто оставляли посылки у почтового ящика, а Жантильомм Ашер приносил их ей, когда она решала встать с постели, что часто случалось уже поздним вечером.       Века, в течение которых твоё истинное, искреннее «я» было добровольно заперто в собственном сознании формируют склонность к избеганию. Все, кто участвовал в судебном процессе, ожидали, что она сбежит, побежит к Пуассону, откажется коснуться воды первозданного моря, будет трепать языком и продолжит лгать. Привычки становятся частью тебя, как будто это все, что ты когда-либо знал, и это искажается, превращаясь в утешение. Одиночество заставляет тебя жаждать любого утешения, даже если оно причиняет боль. Привычки становятся объятиями. Для тех, кто находится за пределами клетки, очевидно, что это ледяные оковы и цепи. Но что такое холод для существа, которое никогда не знало тепла?       Со временем, с помощью и при поддержке окружающих, она начала чувствовать себя немного более похожей на себя, кем бы она ни была. Она встает с постели раньше, начинает экспериментировать с разными соусами для макарон и снова начинает есть и пить. Она не совсем понимает, когда и почему произошли эти перемены. Долгое время она чувствовала только усталость. Может быть, она устала от усталости. Ей дали шанс начать все сначала. Пришло время попробовать что-то новое, по чуть-чуть. И это означало, что нужно открыть дверь.       Лини и Линетт встречали ее с энтузиазмом. Она попыталась передать их «отцу» сообщение о том, что нужно прекратить эти поставки, но Слуга нашла лазейку в ее послании и в итоге ограничила посылки до одного раза в два дня вместо ежедневных. Это раздражало Фурину, но что поделаешь. Бесплатная еда — это бесплатная еда. А постоянные поставки помогли ей подружиться с близнецами.       «Возможно, моя собака-хранитель защищает меня от Слуги!» — подумала Фурина.       Она может представить себе эту сцену как наяву. Она — бедный ягненок, пасущийся ночью на открытом поле и любующийся звездами. Слуга — хищник, который прячется за оградой и ждет возможности полакомиться. А собака обходит территорию и отгоняет опасность.       «Погодите. Значит, в глазах этой собаки я… скот?! Хм, а разве она не пасла меня, когда привела домой?»       Теперь, когда Фурина уже проснулась, она может начать свой день пораньше. Так она успеет сделать больше до дедлайна и освободить остаток дня.       …Но, судя по всему, это всё равно было бесполезно, потому что она по-прежнему задерживается на работе из-за новой театральной постановки, которую она ставит. Сжав переносицу, она просто поднимает руку, давая знак оркестру остановить музыку. Наступает неловкое молчание, пока все ждут комментария Фурины. Тишина начинает тянуться невыносимо долго.       Первым заговаривает исполнитель главной роли Хьюго, — Простите, режиссер Фурина! Мы можем повторить. Я правда не знаю… Фурина вздыхает, но сдерживает раздражение. — Нет, все в порядке. У всех бывают неудачные дни, — она хлопает себя по коленям, сбрасывая накопившееся напряжение. — Думаю, на этом можно закончить. Прошу прощения, что задержала вас всех дольше, чем было запланировано.       Подавленный тем, что их вот так отпустили, Хьюго не мог вымолвить ни слова. За него ответила его партнерша по главной роли, Инес — Спасибо, режиссер. Мы сейчас же начнем все собирать       Актеры и съемочная группа начинают расходиться один за другим, прощаясь с режиссером, который корпит над сценарием. Перелистывание страниц — самый громкий звук в комнате, не считая звука убираемого реквизита.       «В частности, эта сцена… в ней что-то не так. Химия между двумя главными героями в предыдущих сценах была великолепна, но в этой она просто не работает. Возможно, сам диалог слишком неуклюжий, а может быть, дело в игре актеров». Фурина выделяет несколько строк, а затем синей ручкой пишет свои комментарии и возможные изменения на полях. «Можно попробовать другой подход, а если не получится, то, возможно, актеры смогут импровизировать и подстраиваться друг под друга, пока мы не получим более естественный диалог».       Легкий стук в дверь отвлекает Фурину. Инес машет ей рукой, а у двери ее ждут еще несколько членов команды. Все освещение выключено, кроме лампы рядом со столом Фурины. Она этого даже не заметила.       — Мисс Фурина, мы закрываем студию через минуту», — говорит Инес, давая Фурине время закончить то, что она пишет. Она не пытается торопить режиссера, но всем уже не терпится уйти.       Обычно Фурина завершала работу над текстом, записывая идеи в виде кратких пунктов, чтобы продолжить их разработку, как только вернётся домой. Она уходила вместе с остальными членами труппы, когда ее окликала Инес или Камилла, одна из техников по свету. Несколько раз она возвращалась домой одна, когда они заканчивали работу раньше и небо приобретало красивый золотисто-лиловый оттенок. Она уже собиралась отложить ручку, когда ей в голову пришла идея.       — Вообще-то, вы все идите вперед       Глаза Инес расширились, — что?       — Ага, дай мне ключи. Я закрою студию, когда закончу. Мне ещё хотелось бы доработать кое-что, пока идеи не улетучились.       С неохотой Инес передает ключи Фурине, все еще немного сбитая с толку из-за изменения привычной рутины. Она не берется утверждать наверняка, но, заметив, что их начальница по пути домой любит уходить в себя и становится гораздо менее разговорчивой, чем по утрам, она пришла к выводу, что Фурина предпочла бы избежать одинокой ночной прогулки домой.       — Берегите себя, все! — Фурина машет им на прощание.       Она слышит затихающие «И вы тоже!» и «До свидания!», приглушенные дверью.       «Пожалуйста, сработай», — умоляет она про себя.       Она не знает, почему так уверена, что ее друг-пес придет сегодня вечером, и, честно говоря, полумрак в студии ее уже немного пугает. Она всегда чувствовала, что за ней постоянно наблюдают, а в месяцы, предшествовавшие пророчеству, это ощущение усилилось в разы. Но страх нужно победить!       …Или его можно игнорировать, сдается Фурина. Она продолжит работать над сценарием, добавляя режиссерские пометки тут и там. Может быть, изменит пару странных слов.       Она дочитывает сценарий до середины, когда ее терпение лопается. Немного разведать обстановку не повредит. Шаги Фурины эхом разносятся по комнате, пока она идет к двери. С одной стороны, акустика в этой комнате действительно хорошая. С другой стороны, звук ее шагов, отражающийся от стен, пугает гораздо сильнее, чем должен. Она приоткрывает дверь ровно настолько, чтобы на улицу проник луч света из студии. В темноте она ничего не видит. Чем чаще она моргает, тем отчетливее ее разум начинает вырисовывать фигуры из теней. У неё по коже бегут мурашки, и она делает шаг назад, чтобы закрыть дверь, когда за деревом мелькает красный проблеск.       Она приоткрывает дверь, светит фонариком на подстриженную листву и видит черные лапы, выглядывающие из кустарника. Она ахает от радости.       — Это ты!       В ответ раздается приглушенный рокот и шелест бумаги.       — О, иди сюда, собачка! — свистит Фурина, — ну же.       Собака стоит, возвышаясь над кустами, выпрямившись во весь рост и покрытая листьями. В пасти у нее зажата сумка. Она неспешно направляется к Фурине, острые когти скребут по брусчатке, а лапы тяжело ступают при каждом шаге.       — Что это у тебя там?       Пакет падает в руки Фурины. Она открывает его и заглядывает внутрь.       — Маффин? — Принюхивается она, — с черникой?       Собака кивает головой, издавая тихий лай.       — Ах ты моя хорошая собачка! Да, хорошая! — Ее рука инстинктивно тянется погладить собаку, но та уворачивается, как и в прошлый раз.       — О, хорошо, — она отдергивает руку. Внезапный порыв ветра треплет ее волосы, — на улице холодно, пойдем.       Отступив в сторону, Фурина открывает дверь шире, приглашая собаку войти. Та стряхивает большую часть листьев и веток, застрявших в шерсти, и замирает в дверном проеме рядом с Фуриной.       На мгновение она растерялась, — ах, — произносит она и протягивает руку, чтобы убрать оставшиеся листья, — ты такой очаровашка! Большой пушистый комочек, — Фурина гладит собаку по крупу, стряхнув последний лист с ее спины.       Он возмущенно топает задней лапой, а Фурина смеется, закрывая за собой дверь.       — Ты взяла угощение, которое я для тебя оставляла? — спрашивает она, возвращаясь за стол и кладя маффин рядом со своим сценарием. Собака следует за ней и садится рядом с торшером, подальше от света, в полумраке.       К удивлению Фурины, собака кивает.       — Я совсем спятила, — бормочет Фурина.       Может быть, в архетипе сумасшедшей кошатницы есть доля правды, и эта собака — ее кошка. Просто одна очень большая, очень пушистая и очень странная кошка. Она уже наполовину убедила себя в том, что сошла с ума. Собака, которая появляется только ночью и только когда она одна? Если в лесу падает дерево, а вокруг никого нет, то слышно ли, как оно падает? Может быть, этой собаки вообще не существует, ведь ее, по всей видимости, больше никто не видел. У неё нет ошейника, но, возможно, она даже не бездомная. Наверняка о собаке такого размера, бродящей по улицам Фонтейна, написали бы в новостях.       И он просто сидит там и угрожающе смотрит на нее. По крайней мере, настолько угрожающе, насколько это возможно. Фурине кажется, что он выглядит слишком милым для такого существа, с его пушистыми заостренными ушками и глупым носиком, который так и просится, чтобы его погладили.       Поскольку сосредоточиться на работе оказалось непросто из-за множества вопросов, которые не давали ей покоя, она решает просто задать их. Здесь никто не увидит, какой нелепой она выглядит.       Фурина откашливается.       — Привет       Собака смотрит на нее в ответ.       — Эээ, ну, — нервно смеется она, — на этой неделе была хорошая погода       И снова животное шокирует ее, хотя она и понимает, что удивляться уже нечему. собака покачивает головой так, будто говорит «так себе», и это впечатляет Фурину, потому что погода была довольно спокойной.       — Ты… действительно меня понимаешь?       Собака отрицательно мотает головой.       Фурина на мгновение теряет самообладание.       — Эй! — восклицает она, поняв, что собака над ней насмехается, виляя хвостом.       То, что собака превзошла ее в остроумии, должно быть, входит в список самых унизительных моментов в жизни Фурины. Судя по выражению морды собаки, она самодовольно улыбается.       — Плохая собака       — Буф       — Да пофиг!       На этот раз его хвост виляет более размашисто, задевая лампу и опрокидывая ее на Фурину. Собака бросилась к ней, толкнув носом Фурину в живот, подхватила её на голову и отнесла подальше от траектории падения лампы. Она опускает Фурину так же быстро, как и подняла. Фурина вздыхает с облегчением, увидев, что лампа не разбилась.       — Ух ты, ты как пушистая лошадка.       Собака обиженно поворачивается к ней. Раздраженное дыхание обдает ее щеку.       «Хе-хе», — про себя порадовалась Фурина, что тоже досадила собаке, — В любом случае спасибо, что отнесла меня в безопасное место.       На этот раз, когда она хочет погладить собаку, она замирает, не решаясь протянуть руку, и ждет, что та оттолкнет ее или уйдет. Но этого не происходит. Наоборот, он пошёл ей навстречу и прижался к её раскрытой ладони.       — У тебя такая мягкая шерсть, собачка, — говорит она, проводя руками по густой шерсти, — такая гладкая.       Фурина замечает, что, когда ее рука приближается к шее собаки, та слегка отстраняется. Она приглаживает шерсть и переходит к другому месту.       — У тебя нет ошейника. Значит, хозяина нет, я полагаю?       Собака качает головой.       — Ты бездомный? — спрашивает Фурина, проводя рукой по спине собаки и заставляя ее сесть.       Собака на секунду замирает, а затем отрицательно мотает головой.       Странно. Эти ответы противоречат друг другу. Либо собака лгала, либо Фурина на самом деле не вела с ней диалог, а собака просто умеет кивать и трясти головой в ответ на все, что она говорит.       — Фонта Мелузина, пухлень       На этот раз собака медленно оборачивается и смотрит на нее через плечо. Да. Определенно осуждающе.       — Просто проверяю       Она перестает гладить собаку и подходит, чтобы починить упавшую лампу. Заметив беспорядок из бумаг и канцелярских принадлежностей на столе, она начинает прибирать и всё это тоже. Опустившись в кресло, она поворачивается налево, ожидая, что собака вернётся на то место, где сидела недавно возле лампы. Но та по-прежнему сидит там, где её оставила Фурина.       — Э-э-э… — она пытается вспомнить собачьи фразы и команды, — гуляй?       Собака недоуменно наклоняет голову, не ожидая, что из уст Фурины прозвучит такая команда, но тем не менее возвращается в прежнее положение.       — Ты умняшка, да? — Она складывает пальцы домиком, — давай посмотрим, насколько ты умна, а?       Собака равнодушно принимает вызов.       — Сидеть!       И она садится.       — Лежать       На этот раз он более внимательно относится к предметам вокруг себя, обращая внимание на лампу и коробку с реквизитом, на которую он чуть не наступил.       Фурина впечатленно кивает, — перевернись.       Собака не подчиняется, а просто смотрит на Фурину и указывает на несколько куч предметов вокруг, которые точно раздавит своим весом.       — Ладно, ты права. Как насчет… Дай лапу!       Он встает и кладет правую лапу на руку Фурины. Если бы Фурина не сидела, она бы точно упала вперед под его весом. Она нажимает на большую подушечку, наблюдая, как растопыриваются его пальцы. Несмотря на недовольство, он позволяет Фурине делать все, что она хочет.       Она присматривается к окрасу собаки. Ее лапы меняют цвет от угольно-черного до серебристого, а затем белого. Верхняя часть шерсти самая интересная. Если бы Фурина могла сравнить ее с чем-то, то это были бы пайетки! Проведите пальцем в одну сторону, и она станет полностью белой, проведите в другую — и вы увидите смесь черного и серого.       — Оууу, да у тебя ботинки, — похоже, это стало последней каплей, потому что собака опускает лапу, — какой же ты благородный джентльмен.       Она раздраженно чихает прямо в лицо Фурине.       — Эй!       Пока Фурина корчит гримасу и вытирает слюну с лица, он пыхтит и принюхивается, подходя к ее столу, то и дело опуская морду на дерево, словно говоря «Работай».       — Ладно, ладно. Больше не буду отлынивать. Поняла.       Он оставляет ее стол в покое, но вместо того, чтобы вернуться к лампе, ложится у ног Фурины, отвернувшись, но гораздо ближе, чем раньше. Он лежит так неподвижно и дышит так медленно, что Фурине кажется, будто он заснул. Но каждый раз, когда она отвлекается от работы, его глаза с красными кругами устало моргают. Кажется, он изо всех сил борется со сном.       — Мне еще многое нужно сделать. Можешь отдохнуть, — мягко говорит она. Животное игнорирует ее, и она остается в полной тишине.       Проходит чуть больше часа, и Фурина отправляет в рот последний кусочек маффина. Сплетя пальцы, она поднимает руки над головой, постанывая от напряжения в шее и плечах. Она знает, что животное у ее ног не спит, но все равно не хочет его пугать. Она слегка толкнула его в зад кончиком туфли.       — Просыпайся, просыпайся, э-э… — Только тогда Фурина понимает, что все это время называла его собачкой, — ох, как это невежливо с моей стороны.       Собака поднимает голову и смотрит на нее, навострив ухо. Даже когда она лежит, макушка собаки, не считая ушей, находится на уровне ключицы Фурины.       — У тебя есть имя, собачка?       В ответ собака не делает никаких движений, выражающих согласие или несогласие.       Фурина обдумывает эту мысль еще пару секунд. Она вспоминает, как Невилетт говорил ей, что не стоит давать имена бездомным кошкам, которые бродят вокруг Дворца, когда она еще была архонтом. Давая им имена, привязываешься к ним. А бездомные кошки любят приходить и уходить.       А, да какая разница. Она все равно уже по уши в этом. Эта собака просто чертовски милая! — Тогда можно я тебя как-нибудь назову? «Собачка» звучит немного безлико.       На этот раз она кивает.       — Как насчет… — Фурина обводит взглядом комнату в поисках вдохновения. Конечно же, ее взгляд падает на книжную полку, заставленную фэнтези и знаменитыми сценариями. На ум приходит идеальный персонаж — кто-то стоический, загадочный, хитрый, с аурой властности.       — Монсеньор Флаффлс!       Великолепно! Назван в честь монсеньора Фабьена из одной из самых противоречивых пьес Фонтейна. Персонаж-мститель заставляет многих гадать, кто он — антагонист или протагонист, а открытый финал истории только подливает масла в огонь.       Собака глубоко вздыхает, но, похоже, не возражает.       — Кхм, — Фурина разглаживает переднюю часть своего наряда и поправляет воротник. Она протягивает руку. — Меня зовут Фурина де Фонтейн, приятно познакомиться.       Он протягивает лапу, и Фурина берет ее, чтобы пожать. Собака издает низкий вой, от которого Фурина восторженно воркует и пытается его повторить.       Фурина смеется, так широко улыбаясь тому, насколько все глупо, что у нее болят щеки, а глаза превращаются в полумесяцы. Её смех раздаётся эхом по стенам студии. За ним не следуют аплодисменты, нет толпы, которая бы ревела и ликовала вместе с ней, нет прожекторов, заставляющих её потеть — только она и эхо четырёх стен. «Как странно, — думает она, — смеяться в одиночестве и слышать, что этот смех звучит искренне в отзвуках эха».       Она отпускает его лапу и опускается на колени. Ее руки безвольно свисают. Был ещё один трюк, который она хотела попробовать, но о котором ей было слишком неловко просить кого-либо другого. Раньше она даже не могла озвучить эту мысль, хотя так давно хотела этого, но не могла получить. Но вдруг ее осеняет, что теперь ей это позволено. Она так глубоко похоронила это желание, что удивлена, что оно все еще живо.       — Монсеньор Флаффлс, не могли бы вы…       Не дожидаясь, пока она закончит, Флаффлз приподнимается и кладёт голову на голову Фурины. Пушистая шерсть на его шее чуть ли не душит бывшую архонтку. Он подбирается ещё ближе, прижимается к груди Фурины, наклоняет голову вниз и упирается в её верхнюю часть спины, обнимая её.       Оправившись от первоначального удивления, Фурина протягивает руки и обнимает Флаффлса, крепко прижимая его к себе. Она закрывает глаза, наслаждаясь его теплом, слышит его сердцебиение, медленное и сильное. Живое. Реальный. В этот момент Фурина наконец почувствовала себя настоящей. Освободившись от бремени сцены, не играя никакой роли, не беспокоясь и не вызывая суеты у друзей, она просто была здесь.       Так долго она просто терпела, терпела и терпела . Она даже не знает, кто она такая. Была ли она вообще кем-то? Кто существовал тогда и кто существует сейчас? И чего она хочет? Продолжать режиссировать, проводить время с друзьями, изучать новые рецепты — конечно. Но разве это всё? Не может быть. Так долго всё, чего она хотела, — это отдохнуть.       Теперь она здесь, и отдых — это не вечный сон, как она думала и как хотела вначале. Она растерялась. Пятьсот лет блуждания во тьме, и теперь, когда все закончилось, она все еще потеряна.       Она чувствует, как начинает гореть ее горло. На этот раз огонь не бушует и не уничтожает все вокруг, а потрескивает в камине, и в воздухе витает успокаивающий запах дыма. Пламя поднимается из ее сердца и вырывается в виде слез, увлажняя мех Флаффлса. Это медленное осознание того, что все наконец встало на свои места. Все кончено. Она знала это уже давно, жила как нормальный человек, заботясь о себе, веселясь с друзьями и найдя работу. И все же ей приходится напоминать себе, что все закончилось. Какое облегчение.       «Не думаю, что это ощущение новизны когда-нибудь пройдет», — думает она про себя. Кажется, будто только вчера она вышла из Оперы и увидела залитый солнечным светом сырой Фонтен, где все горожане с благоговением приветствовали друг друга и обнимали своих близких. От этого воспоминания она сжимает Флаффлса еще крепче.       — Прости, — пищит Фурина между приступами икоты. В ответ Флаффлс только опускает голову и прижимает Фурину к себе.       По мере того как слезы высыхают, к ней постепенно возвращаются чувства. Сначала она ощущает прикосновения и чувствует что-то вроде тяжелого одеяла, окутывающего ее, а также влажность в комнате. Затем обоняние. Несмотря на заложенный нос, она все еще чувствует запах земли на Монсеньоре Флаффлсе, этот отчетливый запах мокрой собаки и намек на что-то странно изысканное, вроде радужной розы. Она пытается открыть глаза, но ее лицо уткнулось в грудь Флаффлса. И наконец, к ней возвращается слух. И кажется, будто за пределами студии слышны миллионы крошечных шагов. Идет дождь, понимает она.       Когда Фурина отстраняется, собака делает то же самое. Она отступает на шаг, давая ей пространство, а затем тычет носом в дверь. Не нужно быть гением, чтобы понять, что собака говорит ей: «Иди домой». Она вытирает глаза рукавом пальто, размазывая и без того испорченный макияж. Она убирает со стола и идет к двери, а Флаффлс подстраивается под ее шаг.       Идёт дождь, и ночь стала другой. Дождь делает её ещё темнее, но рядом с ней монсеньор Флаффлз. Ночь обрела новое лицо. Тьма уже не кажется удушающим взглядом Слуги, прожигающим ей затылок. Ее одежда намокнет и станет тяжелой, но она чувствует себя легче, чем когда-либо.       — Монсеньор Флаффлс, вы готовы бежать?       — Буф