сладость лиса

мир вокруг хрустит, как свежий снег под каблуками, или как крахмальная бумага, в которую заворачивают леденцы. этот звук разносится по пустоте её сознания, когда до пасифики наконец доходит вся чудовищность той задачи, которую ей предстоит выполнить. вместе с этим хрустом из ниоткуда, будто по щелчку невидимых пальцев, в воздухе материализуется воображаемое розовое конфетти. оно сыплется на плечи, путается в её идеально уложенных волосах и кажется насмешкой над ситуацией. потому что предстоящее действо — организация дурацкого бала — не имеет ничего общего с радостью.      и это ощущение — липкая, сладкая немота во рту и в груди — оставляет после себя только вопросы: откуда вообще берется сладость?      пасифика привыкла, что всё, касающееся пайнсов, должно быть горьким, как полынь, или кислым, как незрелый крыжовник. но сейчас, когда она думает о них, язык предательски припоминает вкус карамели. почему её тело настаивает на приятном, когда разум кричит об опасности?     близнецы пайнс — её личная заноза. острая, глубоко засевшая, которая постоянно напоминает о себе тупой ноющей болью. мейбл — это хаос, радужная воронка, которая засасывает и выплевывает тебя вверх ногами. но диппер... диппер хуже. во сто крат хуже. потому что мейбл предсказуема в своей непредсказуемости, а диппер — это тихая заводь, в которой, как известно, водятся самые страшные чудовища.     диппер, который принципиально не снимает кепку даже в помещении (и именно её, эту кепку, ему придется содрать с головы, чтобы приодеть для бала, а он будет сопротивляться, она это знает). диппер, который всегда умничает, сыплет фактами, и ей придется не просто слушать этот словесный поток, но и вовремя затыкать ему рот, чтобы он не испортил всё торжество своей логикой. и, конечно, диппер, который просто ненавидит пасифику. эта ненависть — единственная константа в их отношениях, и с этим, увы, нельзя сделать что-то. не переубедить, не переплавить.     она стоит на пороге их дышащей на ладан хижины, вся такая нарядная: идеальное платье, безупречный макияж, вежливая, но холодная улыбка — полная противоположность прогнившему крыльцу. и именно он, диппер, почти захлопывает дверь перед её носом.     в проеме щели она видит его. на нем старая домашняя футболка, выцветшая и растянутая на плечах, а волосы, обычно спрятанные под головным убором, растрепаны и смешно торчат в разные стороны, как у взъерошенного воробья.         пасифика застывает на секунду дольше, чем ей хотелось бы. она впервые видит его таким домашним.      в голове, заглушая крики разума, тикает таймер, и из темноты сознания выплывает очередное предательское слово — домашний. опять! опять это проклятое «сладкое» определение! откуда они берутся, эти мягкие эпитеты? кто их пишет в её сценарий? пасифика мысленно чертыхается, прикусывая изнутри щеку до металлического привкуса, чтобы прогнать наваждение. она снова стучит.     диппер вздыхает за дверью, но всё же открывает шире. он позволяет ей войти на порог, выслушивает её короткую, деловую речь. его губы кривятся, когда она протягивает стопку пригласительных конвертов, но потом он берет их. его пальцы на секунду касаются её ладони, и он сдаётся. в конце он поднимает на неё взгляд и одаривает пасифику улыбкой.     но она уже знает эту улыбку.     она видела её сотни раз на фотографиях в газетах, в документалках про аномалии, в его глазах, когда он проворачивает очередную аферу. это та самая улыбка с прищуром, с чуть заметным изгибом уголка губ в сторону, с искоркой превосходства. лисья.      он вообще весь, до кончиков пальцев, лис. хитрый, расчетливый, юркий. он всегда знает что-то такое, чего не знают другие, и ему доставляет физическое удовольствие держать это в тайне.         пасифика даже почти видит, как за его спиной материализуется пушистый рыжий хвост, который победно виляет, дразня её.     и этот хвост, улыбка и дурацкое чувство сладости внутри создают гремучую смесь, которая предвещает только одно: вечер бала будет либо триумфом, либо полным крахом. но скорее и тем, и другим.  ***     синее платье в пол струится по её фигуре, но не приносит ни капли радости. пасифика носила такие на каждый праздник последние лет пять, и если быть до конца честной с самой собой — это уже просто осточертело. до зубного скрежета, до желания схватить ножницы и превратить шёлковый водопад в лохмотья.     она поправляет волосы — локон к локону, ни одного выбившегося волоска, — и вставляет в уши серьги с сапфирами. они пощипывают мочки, напоминая, что она — собственность, которую выставили на показ. и сквозь это всё, сквозь звон хрусталя и запах дорогих духов, в её голове пульсирует одна мысль. одна назойливая, липкая, как жвачка на подошве, мысль о близнецах.     на чём они приедут? на своём развалюхе-автобусе, который громыхает громче, чем двигатель внутреннего сгорания? как они оденутся? как оденется диппер?     пасифика замирает перед зеркалом, и её собственное отражение смотрит на неё с укором.      она уже открывает рот, чтобы начать карать себя за последний, самый опасный вопрос, как вдруг из глубины особняка разносится мелодичный звон колокольчика. настоящий серебряный колокольчик, который мама держит у себя в будуаре. мама зовёт её, как прирученную болонку, как дрессированную собачку, которая должна бежать на свисток. пасифике уже шестнадцать, не шесть. но старые привычки, как кости: срастаются неправильно и ноют.     зал сияет. он горит тысячами огней, но главное — люстры. огромные, венецианские, с настоящими свечами. пасифика смотрит на них с мрачным удовлетворением, прикидывая, сколько родителям придётся заплатить прислуге, чтобы они меняли ободки каждые несколько часов. воск не должен капать на гостей, ни в коем случае. хотя, если честно, она бы с удовольствием посмотрела, как капля горячего воска шлёпается на чью-то лысину или, что ещё лучше, на идеальную укладку мамы. вот тогда бы она увидела, как мама выдирает свои волосы клочьями от ярости. картина маслом! стоило бы заплатить за это отдельно.     гости прибывают. особняк наполняется гулом голосов, звоном бокалов и запахом денег. гравити фолз — город маленький, но чем больше пасифика всматривается в лица, тем яснее понимает: половину из этих людей она видит впервые. или, точнее, не помнит. лица сливаются в одно пятно: улыбки, бриллианты, натянутые улыбки. но тут она замечает знакомый силуэт, и в голове щёлкает: мэр!        вот кто ей нужен. надо подойти, пожать его потную руку, улыбнуться той самой вежливой улыбкой, которая открывает двери. он же обещал замолвить за неё словечко в институте, он же ей нужен, он же — её билет в будущее. её каблуки сами ведут в нужную сторону, носок к носку, грация, выверенная до миллиметра. она уже чувствует, как открывает рот для приветствия, но вдруг      дверь в зал распахивается, и внутрь вваливается всё семейство пайнсов. все до единого.     пасифика застывает на полушаге. её глаза расширяются, и — о, ужас! — к горлу подступает совершенно непозволительный смешок. смешок, который она давит усилием воли, потому что рядом родители, и их позор будет грандиозным. она слышит, как за её спиной мама издаёт приглушённый стон разочарования, а папа — что-то похожее на сдавленный кашель. пайнсы всё-таки пришли. чудесные, нелепые, абсолютно не вписывающиеся в этот сверкающий бальный зал пайнсы.     вот дядя стэн. он опирается на трость, но использует её не по назначению — вместо того чтобы спокойно кивать знакомым, он размахивает ею, как дирижёрской палочкой, приветствуя каждого встречного. жемчужная рукоятка то и дело чуть не сбивает с ног официантов.     вот мейбл. она, конечно же, в самом пышном розовом платье, какое только смогла найти. оно шуршит, оно сверкает, живёт своей жизнью. а её брекеты — эти дурацкие металлические скобки на зубах — ловят свет люстр и отражают его сотнями крошечных бликов, как будто мейбл проглотила диско-шар. она улыбается так широко, что пасифика почти физически чувствует сияющий блеск.     и, конечно же, диппер.     конечно же, лис.     сердце делает странное кульбит, когда пасифика переводит взгляд на него. он в костюме. о, господи, он в костюме!  пиджак сидит на нём мешковато, с чужого плеча. галстук, который болтается на шее свободным узлом, явно завязан по принципу «как-нибудь», потому что из пайнсов, видимо, никто не умеет обращаться с этими полосками ткани. а пряжка на ремне — огромная, металлическая — блестит так же ярко, как брекеты мейбл. и все это смотрится… презентабельно.     пасифика произносит это слово про себя осторожно. презентабельно. это же достаточно не-сладкое слово? в нём нет ни капли той опасной карамели, которая так и норовит обжечь язык. в нём есть только сухая официальность, холодный расчёт. она может позволить себе это слово. она не должна ненавидеть себя за него. – пааас! – раздаётся визгливый, радостный голос, и в следующую секунду на пасифику обрушиваются удушающе-крепкие объятия мейбл. руки девочки смыкаются вокруг её талии с такой силой, будто она пытается сломать ей рёбра в знак дружбы. пасифика слышит, как хрустит корсет платья, и молит небеса, чтобы швы выдержали. – да-да, я тоже рада тебя видеть, – цедит пасифика, похлопывая мейбл по спине одной рукой, пока вторая пытается удержать бокал, который чудом не выскользнул из пальцев.     и в этот момент она чувствует на себе взгляд. она поднимает глаза и встречается с карими диппера.      после обязательных приветствий — «как я рада вас видеть», «какая прекрасная погода», «конечно, проходите» — пасифика сообщает почти шёпотом, что рядом есть барный стол, и что всем плевать, если близнецы возьмут по одному бокалу игристого. лишь бы не позорились, не взорвали зал. лишь бы мама не вцепилась в неё когтями за то, что она пустила в дом «этот сброд».     они уже разворачиваются, готовы топать в сторону бара, но пасифика ловит себя на совершенно дурацком, безумном порыве. она не успевает остановить себя. руки действуют быстрее мозга.     она тянется к галстуку диппера.     ей приходится задрать голову — он выше её, с глупым ростом, который он отрастил за лето. а ему — удивлённо склонить голову вниз, чтобы увидеть её лицо. он не говорит ни слова, и правильно делает. её пальцы слишком близко к его шее. одно резкое движение, и она могла бы его придушить, если бы окончательно взбесилась. пайнс застывает, и пасифика видит, как дёргается кадык.     её руки ловко, привычно затягивают узел. один рывок, второй, и галстук садится идеально. как надо, как она училась в школе этикета. как она делает это с кем угодно, но не с пайнсом.     она хмурится, чувствуя, как уши заливаются предательским жаром, и бросает коротко: – не позорьте меня. это я вас позвала. очистить репутацию, так сказать.     она говорит правду. хотя… на репутацию ей плевать, давно уже плевать. да и как её, к чёрту, могли бы очистить пайнсы? это же не очистка, это ядерный взрыв на репутацию.     просто…     да никакого «просто» здесь нет.     в этой ситуации вообще всё не просто. начиная с того, почему её сердце стучит так громко, что она слышит его даже сквозь звон люстр и играющего фортепиано. и заканчивая тем, почему она всё ещё держит пальцы на его галстуке. ***     пасифика видит это краем глаза, когда отходит от мэра. тот уже начинает сливаться с остальными лицами — бриллианты, пот, дежурные улыбки, — а взгляд сам, предательски, тянется к колонне.     у колонны диппер. и рядом с ним стоит какая-то девочка в лавандовом, не из местных, потому что пасифика не помнит её лица, а оно — лицо, — такое же смазанное, как все остальные. но девочка смеётся, запрокидывая голову, открывая шею, и её пальцы касаются рукава диппера, сжимают его, трясут, будто он рассказал что-то смешное. а он улыбается той самой улыбкой.     и на языке кислит.     она не сразу понимает, что это. пасифика привыкла к сладости, той липкой карамели, которая появляется, когда она думает о нём. но сейчас во рту совсем другое: кислое, почти горькое.     она сжимает бокал. – видишь ту девушку в лавандовом? – её голос ровный, без единой зацепки, будто она просто даёт указание прислуге. охранник в чёрном костюме склоняет голову, ловит каждое слово. – придумай причину и выведи её. она точно есть в списке гостей?     он уходит. девочка исчезает.     диппер поворачивается. его плечи чуть заметно опускаются, и он проводит рукой по волосам, поправляет галстук. смотрит на дно бокала, покачивая его, создавая алкогольную водоворонку.      он оглядывает зал, находит её взглядом и расплывается в улыбке. он стал слишком часто улыбаться.     пасифика чувствует, как внутри неё сжимается и разжимается, как мышцы идут спазмом, когда он, не подходя к ней, разворачивается и идёт к выходу в сад. его походка слишком медленная, слишком нарочитая.     он проверяет. он знает.     но ноги уже сами ведут её. каблуки по мрамору — цок-цок-цок, — сквозь гул голосов, сквозь запах духов и дорогой парчи. она почти не дышит.     в саду тихо. ночь прохладная, и звёзды слишком яркие в этом месяце для города. диппер стоит у каменной ограды, повернувшись к ней спиной. в руках — тонкая белая сигарета. – ты куришь? – рычит пасифика, подходя со спины.     он поворачивается медленно, затягивается с показным удовольствием, выпускает дым в небо. – нет, – иронизирует диппер – просто держу, чтобы была причина стоять здесь и ждать тебя.      щеки заливает жаром. она скрещивает руки на груди, впиваясь ногтями в собственные предплечья. – я не выходила ради тебя, – отрезает она. – внутри нечем дышать. – конечно, – он кивает, и снова затягивается, глядя на неё поверх сигареты. темные, почти черные глаза щурятся. – ты всегда выходишь подышать именно в тот момент, когда я ухожу. – что тебе нужно, пайнс? – ведёт бровями пасифика.     он делает шаг, теперь между ними меньше метра, и она чувствует запах дыма. – ну, мы вдвоём, – голос обволакивает, как та самая карамель, – ты же этого так желала, а? чтобы я остался с тобой наедине? без той девочки в лавандовом, которую ты так ловко спровадила?     он знает.     сладость на языке лопается, смешиваясь с кислинкой, которая уже отступает, и у пасифики внутри всё переворачивается. – чтобы мозги мне сделать, да? чтобы я устал от тебя и ушёл сам? ты же умеешь, нортвест.      теперь они почти касаются друг друга, и она видит отражение звёзд в его зрачках выше её макушки.  – но я не уйду. ты просчиталась. – я не просчитываюсь, пайнс, – выдыхает она хрипло, – я всегда знаю, что делаю. – правда? – он наклоняет голову, скрещивает руки на груди. – тогда скажи, почему ты прогнала ту девочку?     она молчит.     он ждёт. сигарета догорает, и красный огонёк мерцает в темноте, как маленький сигнал опасности. – я вышла подышать, – повторяет она, звучит почти жалко.     он улыбается. зубы на секунду сверкают в темноте. – врёшь ведь. ты вышла, потому что ревнуешь, потому что я тебя достал.     и она чувствует, как сладость заполняет грудь до краёв, расползается по венам, и она больше не может игнорировать, что практически вся она — конфета. – ну а что, если так? – сама не верит, что произносит это.     диппер застывает. сигарета замирает в пальцах, и на его лице проступает легкий румянец.     он открывает рот, чтобы ответить, но из особняка доносится голос ее матери: – пасифика! немедленно вернись!     мир разбивается на тысячи осколков. звон хрусталя, запах воска и липкая сладость  — всё смешивается в одну какофонию.     пасифика смотрит на диппера. он смотрит на неё.     и между ними несколько сантиметров, полусгоревшая сигарета и недоговорённый ответ, который повис в воздухе дымом.     она разворачивается и идёт к особняку, чувствуя, как его взгляд прожигает спину, и как сладость во рту не проходит.     она остаётся. липкая, тёплая, почти невыносимая.     на слова мамы все равно, потому что в голове крутится то, что можно, сжав зубы, назвать флиртом. это же был флирт, да?      чтобы не рассуждать об этом секндой дольше, пасифика забирает с любезно протянутого официантом подноса бокал шампанского и выпивает практически залпом — пузырьки лижут горло покалыванием.     яркий розовый цвет подлетает к пасифике теплыми руками на её открытых плечах. мейбл артикулирует так широко, что пасифика замечает пластиковые звездочки на её брекетах. и как только такие противоположности — бешенство в девчачей упаковке и ходячая энциклопедия — уживаться вместе? – пасифика, пойдем танцевать! – мейбл кружился вокруг своей оси, чтобы подол платья взлетел.  – танцевать? – усмехается пасифика в бокал.  – да! у вас тут так красиво! можно я стану животным в вашем саду? вы будете кормить меня? только не букашками.. – она хмуриться. – конфетами! конфетами, давай?      конфеты, карамель, сладость. откуда же все это?  – тебя тут будут кормить едкими смешками, мейбл. – появляется диппер. от него все еще пахнет табаком.      пасифика косится на родителей в далеке и думает, что у нее есть шанс взять реванш на все их запреты.  – не составишь мне компанию? – пасифика отставляет бокал на барную стойку. – в танцах.  – в танцах? великая нортвест зовет меня потанцевать? – диппер вытирает ладони о пиджака.  – да, давай, диппер. – пасифика закатывает глаза, точно можно увидеть стенку черепной коробки.  – с тобой? – переспрашивает он. – нортвест, ты уверена? я могу наступить тебе на ноги. – я готова к этому риску, – парирует она, и протягивает ему руку.     диппер смотрит на её ладонь. колеблется. но потом он берёт её, и его пальцы — тёплые, чуть шершавые — смыкаются вокруг её кисти. – хорошо, – говорит он тихо. – но если я испорчу тебе туфли, не жалуйся.     они выходят в центр зала. пасифика чувствует, как взгляды гостей приковываются к ним — к ней и к нему, к идеальной пасифике и неуклюжему дипперу в слишком большом пиджаке. она знает, что мама сейчас, наверное, готова провалиться сквозь землю.     и ей всё равно.     музыка начинается. медленная, тягучая мелодия, и пасифика кладёт руку ему на плечо. он кладёт свою руку ей на талию. и они начинают двигаться.     он танцует удивительно неплохо. не как профессионал, но как человек, который учился этому когда-то давно, просто чтобы не опозориться. его движения немного неловкие, немного деревянные, но он не наступает ей на ноги. он смотрит на неё сверху вниз, и пасифика видит, как в его темных волосах танцуют огоньки люстр. – ты удивляешь меня, – говорит она тихо, чтобы никто не слышал. – я думала, ты будешь наступать мне на ноги. – я собирался, – отвечает диппер так же тихо. – но потом решил, что это будет слишком предсказуемо. – предсказуемость — это моя специальность, – она улыбается – я люблю, когда всё идёт по плану. – да ну? – он приподнимает бровь, и его рука на её талии чуть сжимается. – а то, где ты выбегаешь в сад за мной, был по плану? – это был не план, пайнс, – цедит она сквозь зубы. – это была ошибка. – ошибка? – он шагает на неё. – ты так часто ошибаешься, нортвест? признаваешься в ревности и называешь это ошибкой? – я не признавалась, – огрызается она, пока шагает назад и за секунду делает пирует. – я сказала «что, если так»? это гипотетический вопрос. – гипотетический, – повторяет диппер, растягиваясь в иронии. «да, да, я тебе подыграю». – ты невыносим, – выдыхает она. – ты тоже.     они кружатся. медленно, почти неловко, но между ними есть какая-то странная химия, которая заставляет их придвигаться друг к другу чуть ближе, чем положено. пасифика чувствует, как ткань его пиджака касается её платья, и это ощущение — неправильное, запретное — почему-то кажется самым вкусным. – твоя семья смотрит на нас, – говорит он. – особенно твоя мама. у неё такое лицо, будто она увидела привидение. – не обращай внимания, – пасифика ускоряет шаг, и они танцуют быстрее. – она всегда так выглядит, когда ей что-то не нравится. – а ей что-то нравится? – он ухмыляется. – кроме денег и статуса? – иногда — торт, – отвечает пасифика, проскальзывает искорка веселья. – она любит шоколадный торт.     диппер смеётся. тихо, почти беззвучно, но она чувствует, как его плечи дрожат, и это заставляет её улыбнуться — против воли, против всего, что она знает о себе. – видишь, – говорит диппер, когда смех стихает. – ты улыбаешься. ты улыбаешься мне, нортвест. это же не ошибка?     она прикусывает губу, чтобы стереть улыбку, но она не исчезает. – это… исключение, – говорит она. – ты просто смешной, когда не притворяешься умным. – я всегда умный, – поправляет он. – я просто иногда позволяю себе быть смешным. – так что сейчас? – она поднимает на него взгляд. – ты умный или смешной?     он смотрит на неё долго. так долго, что музыка почти заканчивается. – я не знаю, – диппер пожимает плечами. – ты скажи. – ты похож на лиса, – говорит она. – хитрого, наглого лиса. – с животными меня сравниваешь? как бы тебя обозвать, птичка? – мы друг друга стоим, – она хлопает его по плечу. – да, – соглашается диппер. – наверное, поэтому я и не могу от тебя избавиться. – не стой так близко – пасифика пытается отстраниться, но он держит крепко. – не могу. твоя мама смотрит. и если я сейчас тебя отпущу, она подумает, что я тебя обидел. – она будет права, – огрызается пасифика, сверля его взглядом. – обидеть тебя? – удивляется он. – нортвест, я бы не посмел. ты же ранимая, как… как хрустальная ваза.     он просто сочится сарказмом! пасифика никогда такого за ним не замечала. с каких это пор диппер стал острым на язык? она думала, что его максимум — назвать ее стервой.  – я выбью тебе зубы, пайнс. – а ты умеешь быть милой, – диппер щуриться. от него жаром шуток фонит – очень милой. вся такая… нежная. – убери лицо, – она толкает его, но он даже не колышется. – клянусь, придушу тебя. – угрозы, угрозы, – он качает головой с притворным сожалением. – а я-то думал, мы танцуем. сближаемся. строим мосты. – я подожгу этот мост, – рычит она. – я подожгу его, пока ты будешь стоять на нём. – а ты всегда такая романтичная? – ты невыносим, – повторяет она. – я не знаю, как мейбл может жить с тобой. – мейбл любит меня, – диппер сам себе кивает. – я хороший брат. – ты – паразит. – а ты – принцесса, которая упала с башни, – он делает ведущей ногой шаг назад, потом обратно к ней, соединяя их руки в воздухе. – причём несколько раз головой. – ой, да пошел ты…     музыка затихает. последние аккорды замирают в воздухе, и пасифика понимает, что они всё ещё стоят близко.     она отстраняется первой. – спасибо за танец, – говорит она официально, отступая на шаг. – ты не так уж плох. – и ты тоже, – он криво улыбается. – даже лучше, чем я ожидал. ***     пасифика бежит по лестнице, даже не задумываясь, что на каблуках так легко соскользнуть вниз, — ноги сами несут в свою комнату, чтобы перевести дух. спальня встречает её прохладой, той самой, что унимает сладость, сочащуюся, кажется, сквозь кожу после танца с диппером. она прижимается лопатками к двери, закрывает глаза, выдыхает.     и в этот момент в дверь стучат три раза.     разумеется. все так предсказуемо!     за порог вваливается мейбл. со стакана в её руке несколькими каплями на пол падает лимонад — темные пятна на светлом паркете. диппер заходит следом, и его взгляд, восторженный — если признать это — скользит по хоромам пасифики, цепляется за высокий потолок, за тяжелые шторы, за кровать с балдахином. – мы не дадим тебе скучать! – заявляет мейбл, протягивая ей свой бокал. лимонад плещется у самых губ. – да все нормально.. – пасифика отмахивается, отступая на шаг. горло сдавливает. – а у тебя есть тут потаенные комнаты? – ну.. – пасифика прикладывает указательный палец к губам, тянет паузу. – только если гардеробная. хочешь, сходить? – да! я пойду. диппер, оставайся здесь!     мейбл исчезает за дверью, и щелчок замка отдается в висках.     пасифика уже подмечала, что все слишком предсказуемо? наверное. но в это вовсе не верится. чувство, что ситуация — просто сладкий сон. в конце-концов, подросткам снятся такие сны. в конце-концов, даже принцессы могут помечтать о подобном. она задерживает дыхание, считает до трех, разжимает пальцы, впившиеся в ладони.     молчание затягивается — вязкое, липкое, карамельное — и позволяет дипперу обойти её комнату вдоль и поперек. он трогает корешки книг, проводит пальцем по пыльному зеркалу, задерживается у стеллажа. пасифике бы кинуться туда, закрыть собой подростковые романы, спрятать постыдное, но не успевает — диппер уже довольно улыбается, поймав её на чем-то таком, что жжет щеки. – музыка внизу отстой, – вываливает пасифика, лишь бы отвлечь его, лишь бы сбить улыбку с его лица. голос срывается, и она прокашливается. – не любишь классику? – диппер вытаскивает телефон из кармана брюк, и пальцы его — быстрые, уверенные. – да, родители так и не заставили музицировать на фортепиано. – давай тогда.. – он жмет что-то на экране, и из динамиков начинает сочиться попса. первые аккорды ударяют в стены, обволакивают, тянут за собой. – что это? –пасифика подходит ближе, заглядывает в телефон, и диппер поворачивает экран к ней, позволяя прочитать название. I just know if maybe it would be okay, if we could together after hours maybe at my place. – "touch me", – диппер бросает телефон на кровать, тот глухо ударяется о покрывало. диппер ухмыляется в ладонь, когда замечает, что лицо у пасифики меняется: брови вверх, губы сжаты. и только через секунду она осознает, что это просто название песни.     он протягивает ей ладонь. ладонь раскрытая, теплая, ждущая. пасифика берет её в ту же секунду, пальцы сами сплетаются. под натяжением она скользит по полу к нему ближе, диппер отпускает её руку, и его тело начинает двигаться в такт — легко, свободно, будто музыка течет у него в костях. на лицо сама садится улыбка, пасифика не контролирует это. диппер запрокидывает голову к потолку, снимает пиджак одним движением — ткань скользит по плечам, по спине, падает на кровать.     в рубашке прекрасен.     карамель скользит на языке, такая тягучая, что пасифика не может открыть рот. только смотрит. только чувствует, как плавится изнутри.     она смеется — неловко, звонко — кружится вокруг него, но каблуки впиваются в ковер, норовят подвести. пасифика скидывает их — одну туфельку, вторую — и диппер скользит глазами по её щиколоткам. она просачивается в росте перед ним еще сильнее, становится совсем маленькой, почти хрупкой. Touch me, squeeze me, treat me like you need me, baby make easy. музыка обтекает их, затягивает, как смола. диппер делает шаг вперед, и она — назад. еще шаг — и её лопатки упираются в стену. Backs against the wall, baby give it all, I want to believe, treat me like you need me.     она ударяет его в грудь, диппер шагает назад. её пальцы остаются у него на сплетении ребер, она идёт на него, покачивая бедрами в такт, а свободной рукой машет в воздухе.     серьги у неё светятся бриллиантами, она вся такая свободная, румяная, совсем свободная. из-за чего диппер и не замечает, как его задняя сторона колонных чашечек упирается в матрас. и диппер, конечно же, падает, утягивая пасифику за собой.     господи.     теперь он напоминает пойманного лиса, кто боится своих же действий, от которых попал в капкан. его глаза бегают по её лицу, потом сталкиваются со взглядом в ответ и он быстро переключает внимание на потолок, лишь бы не смотреть, как в зрачках её пляшет веселье.  Oh please baby don't be dense all this energy in the air all in the room It′s got me feeling tense     лето липнет к коже, и воздух в её спальне густой и сладкий, как тот самый лимонад, что мейбл разлила по паркету.     его ладонь — тёплая, чуть шершавая, с выступающими костяшками — ложится на её талию, пальцы впиваются в шёлк платья. а ё рука скользит вверх  и когда она касается его шеи, он тихо выдыхает, и звук — совсем беззащитный, почти детский — разбивает всё, что их разделяло.     их губы встречаются. мир лопается, как мыльный пузырь, оставляя только сладость.     карамель, та самая, что преследовала её все время достигает наибольшего пика, когда их языки случайно сталкиваются.      так вот откуда была та сладость.       и пасифика активно её впитывает, а диппер слизывает с её губ горькое, тяжелое, роскошное, как свежее шампанско. it's making sense make it go just like the rest It gets getting better if you let me Dive into this ocean make ride just like a jet ski I can take you Up     пасифика никогда не целовалась. родители — эти вечные надсмотрщики — всегда держали её под колпаком: ни одного мальчика, ни одной глупой подростковой ошибки. и сейчас она понимает, что они были правы — потому что этот поцелуй, этот первый поцелуй, кажется ей самой большой ошибкой в жизни.    ну, только если гнуть из себя стерву.     диппер дрожащими пальцами скользит ей по спине, вовсе не осознания ни себя, ни своих действий. мысли, что кричат о невозможности происходящего, превращаются в кашу. дыхание сбивается, коленки — и так лежащие на матрасе — подкашиваются. все тело — сплошная жижа.  – это... – выдыхает диппер, отрываясь от её губ на долю секунды. выцветшие карие глаза, в которых плещется растерянность, мечатся по её лицу. – это... с научной точки зрения, поцелуи повышают уровень окситоцина, который вызывает чувство привязанности и... и...     его голос срывается, когда её пальцы касаются его шеи, путаются в тёмных прядях волос. он сглатывает, кадык дёргается — его выдаёт с головой.     пасифика не может сдержать улыбку. смех вырывается из неё — звонкий, совершенно неидеальный, — и она чувствует, как он расслабляется под ней. – ты серьёзно? – прямо сейчас? ты рассказываешь научные факты, пока мы целуемся? – я не... – он краснеет, и румянец разливается по его шее, добирается до ушей, даже кончики пальцев, которые всё ещё сжимают ткань её платья, кажется, становятся розовыми. – я просто пытаюсь... понять, что происходит...     она качает головой, и волосы рассыпаются по плечам, касаются его рук. – это просто поцелуй, пайнс, – пасифика закатывает глаза. – тебе не нужно его анализировать. – я не могу не анализировать, – почти жалобно отвечает он.     и ведь правда: сидящая на нём пасифика — самая сложная загадка гравити фолза. может, это проделки билла? галлюцинации? но ведь диппер никогда не думал о таком. не думал ведь?      пасифика невесомо шевелит бёдрами — просто чтобы устроиться удобнее, она даже не думает об этом, даже не осознаёт, как это выглядит со стороны.     диппер издаёт какой-то странный, сдавленный звук, похожий на всхлип. Еео глаза расширяются, и он смотрит на неё так, будто она только что совершила нечто ужасное. румянец — уже не розовый, а пунцовый, почти багровый — разливается по его коже, заливает щёки, шею, даже кончики ушей, и он замирает, переставая дышать. – ты... – он сглатывает, – ты... специально? – что? – она хмурится, не понимая причины его паники. – я просто села удобнее!     комната взрывается.     дверь распахивается с такой силой, что ручка врезается в стену, оставляя вмятину в обоях. и на пороге мейбл с какими-то лохмотьями с гардероба пасифики в руках. ее большие кукольные глазки распахиваются в удивлении, становятся совсем большими. – ребята? ого!     пасифика отскакивает от диппера. её сердце всё ещё колотится в горле, губы горят от его поцелуев, и она чувствует, как карамель на языке превращается в пепел. она должна что-то сказать. должна сделать что-то, чтобы спасти ситуацию. но слова застревают в горле, потому что единственное, что она хочет — чтобы мейбл исчезла. прямо сейчас. сию секунду.     диппер смотрит на сестру, и его лицо — красное, растерянное, сбитое — меняется за долю секунды. он выпрямляется, и его глаза, которые только что смотрели на неё с такой теплотой, теперь превратились в лёд. – мейбл, – голос его звучит ровно, почти безразлично. – забей, это ничего не значит.     что? – правда? – мейбл приподнимает бровь, и в её голосе проскальзывает насмешка. – какой ты смешной! – сестра хихикает.     щеки пасифики заливаются жаром. она должна играть свою роль. потому что если мейбл узнает правду — что между ними действительно что-то есть, и что на деле никто не «забьет» — это будет катастрофой.  – слушай, мейбл, – она скрещивает руки на груди, – твой брат не знает, что такое личное пространство. ты бы лучше забрала его отсюда, пока я не вызвала охрану. – охрану? – диппер усмехается, и в его улыбке — та самая лисья искорка, которую она так ненавидит. – нортвест, ты сама позволила остаться. ты сама навалилась на меня! – я не «навалилась»! – её голос срывается на визг. – ты просто не умеешь читать между строк, пайнс. я хотела, чтобы ты ушёл. и сейчас я хочу того же. – тогда почему на деле не выгоняешь меня, а просто истеришь? – потому что... – пасифика сглатывает, дыхание сбивается. она знает, что мейбл смотрит на них с подозрением. она знает, что должна сказать что-то, что разорвёт эту связь, которая образовалась между ними, раз самому дипперу это не надо. – потому что я надеялась, что придут мои родители.     диппер замирает. его глаза расширяются на долю секунды, прежде чем он снова надевает маску безразличия. но пасифика замечает короткий момент уязвимости. – твои родители? – переспрашивает мейбл, почесывав лоб. – зачем тебе, чтобы они пришли? – затем, – легкие заполняются глубоким вдохом. – что они должны были увидеть меня... в таком положении. она не уточняет, что именно означает "такое положение". но мейбл, кажется, понимает. – ты серьёзно? – снова встревает диппер, упирая кулаки в одеяло. – ты хотела, чтобы они увидели нас... вместе? – да, я хотела, чтобы они знали, что я могу делать всё, что захочу. что они не могут контролировать меня.     мейбл смотрит на неё долго. так долго, что пасифика начинает думать, что она всё поняла. что она видит ложь, — хоть и частичную правду — которая прячется за этими словами.  – оу.. – разочаровано тянет мейбл. – я приведу их. люблю помогать!     она выходит из комнаты, и дверь закрывается за ней с мягким щелчком.      и в следующую секунду диппер снова хватает пасифику за талию. его руки — быстрые, требовательные, почти агрессивные, что совсем не свойственно для ботаника — притягивают её к себе, и его дыхание касается её губ.      она отвечает на поцелуй также жестоко, впиваясь пальцами в его плечи, чувствуя, как его руки сжимают её платье так сильно. она мычит что-то в его губы, но это не слова. это просто звук — стон, который вырывается из неё помимо воли.     его руки скользят по её спине, по бёдрам, и он наклоняется, проводя губами по её шее мокрыми следами, вдоль и поперек. они оба знают, что у них есть всего несколько минут. что мейбл уже идёт за её родителями, и что это — конец. конец всего, что могло бы быть.     пасифика слышит шаги в коридоре. голоса — мамин, требовательный и холодный, папин, низкий и грозный.она чувствует, как её сердце сжимается в груди, и в то же время — как его руки сжимают её талию ещё крепче.     и в тот самый момент, когда дверь распахивается — когда в комнату врываются её родители с выражением ужаса на лицах, — диппер начинает бегать пальцами по её спине.     она не понимает, что он делает. её сознание затуманено, и единственное, что она понимает — невнятный шепот ей в рот.     а потом она слышит, как хрустят шнурки на её корсете. он развязывает их. – что здесь происходит? – голос матери прорезает воздух.     она смотрит на диппера. он поднимает голову и смотрит на неё — с той самой лисьей усмешкой, с прищуром. и в его глазах она видит только одно — он всё рассчитал. их ситуация выглядит еще хуже, еще горячее.     диппер пайнс — хитрый, наглый, смущающийся лис — развязал шнурки на её корсете, чтобы они могли развязать всё, что держало их вместе. чтобы они могли быть врагами.     как и всегда.     пасифика поднимает голову и смотрит на мать: – не все всегда получается контролировать, мам? – пасифика снова ведёт бедрами, но понимает, что диппер терпит. – не всегда твой великий колокольчик работает?     пасифика знает, что это — правильно, что так должно быть.     потому что они — враги. всегда были и всегда будут.     а то, что случилось между ними — просто ошибка.     сладкая, тягучая, почти невыносимая ошибка.