рифт рейсеры

1

      Монотонное пиканье долго раздражало Ка Мина, создавая назойливый фоновый шум. Он долго пытался игнорировать его в надежде, что рано или поздно пронзительный высокий звук перестанет беспокоить его и даст ещё поспать. И он бы успешно провалился в туманную дрёму, если бы звук не начал становиться громче.              Ка Мин медленно поднимался из-под воды, пока не вынырнул на поверхность. Звуки ворвались в его разум без помех: настойчивое мерное пищание отсчитывало секунды, приглушённый гомон чужих голосов и топот, словно всё это было где-то за дверью. От стерильного запаха хлорки и стирального порошка защипало в носу — Ка Мин поморщился.              Одно только мысленное намерение подняться отозвалось опасным предчувствием — дёрнешься, и сразу вывернешь внутренности на пол в рвотном позыве. Ка Мин тихо выдохнул и расслабился, пытаясь совладать с подступающей к горлу тошнотой. Он начал копаться в ворохе смазанных воспоминаний.              Последнее, что он отчётливо помнил, было то, как Дэхья вытащила их с Фремине из рифта, но стоило им переступить порог арены, и мир закружился, как скоростная карусель. В следующую секунду Ка Мин уже неуклюже повалился на пол. Мир перед глазами медленно темнел. Ка Мин смотрел, как над ним склонился Фремине и тихо бормотал, Ман Чай трогал его онемевшее лицо лапой и что-то журчал на своём, пока Дэхья не взяла его подмышку, как карманную собачонку.              Потом он пришёл в себя, судя по тряске, в машине скорой помощи. У него точно хватило сил поднять руку: он ловил ей воздух, в попытке привлечь к себе внимание. Над ним всплыло лицо Ризли — на его щеке остались коричневые кровавые разводы, а волосы торчали с одной стороны. Ка Мин схватил его за куртку, пытаясь сказать, чтобы он позвонил отцу, но не рассказывал, чем они занимались на арене. Кажется, губы Ка Мина двигались, но выходили ли слова — он был не уверен. Прежде, чем он смог предпринять ещё одну попытку, мир резко погас, будто кто-то отключил последнюю лампочку.              Мысли еле ворочались. Ка Мин думал с таким усилием, будто толкал валуны с места на место в попытке разобраться, что происходило в его голове. Ему запомнился голос Син Цю и какой-то высокий девичий голосок. Ему снилось что-то странное: розовое и голубое, окружённое сердечками и блёстками, и незнакомая девочка с огромным, вдвое больше неё, шприцом, которая мило щебетала: «всего один раз кольнёт».              Син Цю. Он разговаривал с отцом.              «Ты точно должен знать, где он мотался и с кем якшался, не ври мне».              «Я вам клянусь — я ничего не знаю. Он только сказал, что нашёл новую подработку и всё».              «Этот мужчина с седыми бакенбардами говорит мне одно, дама с каре — другое, а вид у всех такой, как будто на рынке впаривают мне яблоко под видом дыни! Все в этой больнице мне врут в лицо, мне предки на ухо шепчут, что никому тут веры нет!».              Точно. Дыня. После этого Ка Мин ещё долго вертелся в мыслях, окружённый дынями и яблоками, и хотел попросить отца купить парочку на рынке.              И пол. Он точно просыпался в тревоге и осознании, что отец приехал, а дома полный бедлам. Ка Мин последний раз мыл пол, дай Бог, если полгода назад — отец его отлупит уличным помелом.              Кажется, ему даже снилось, как он подорвался, чтобы срочно заняться полом, но его сразу прижали обратно. Он отчётливо запомнил обеспокоенные лица отца и Син Цю, которые его держали. Он пытался вырваться и объяснить им, что нужно было срочно помыть пол, но они его не слушали. Ка Мин не знал, что они ему говорили. Попытки прочитать по губам были безуспешными — их лица расплывались. До чего странные сны.              Больше ему ничего не удалось вспомнить. Но стоило немного навести в голове порядок, и тошнота немного отступила. Ка Мин открыл глаза: белые стены и потолок не вращались, но своей яркостью резали глаза. Тело послушалось, когда Ка Мин на пробу пошевелил сначала пальцем, а затем рукой, но чувствовалось онемение, из-за которого контроль давался плохо. Потом он попытался заговорить и закашлялся, будто подавившись песком.               Его так резко подняли в сидячее положение, что комнату качнуло, и голова снова закружилась, как после американских горок. К губам прижалось холодное стекло, вода лизнула верхнюю губу Ка Мина. Он податливо задрал подбородок и сделал несколько больших, живительных глотков — вода стекла по пищеводу и осела в желудке, подчёркивая, как голоден он был.              Стакан отняли от его лица. Ка Мин откашлялся, и голос снова прорезался. Кто-то наклонился к нему. На ухо ему быстро зашептал Син Цю.              — Я чуть с ума не сошёл сидеть тут и сдерживать твоего отца от массового убийства всех причастных к твоим травмам, срочно скажи мне, какой версии мы придерживаемся, пока он не вернулся, потому что я вообще не знаю, какого хрена с тобой случилось?              Ка Мин посмотрел на него, медленно моргая. И его осенило так, будто в него ударила молния.              Взрыв на арене. Кошмары. Побег.              — Отец уже здесь? — так же прошептал он.              — Ты был в отключке три дня, и два из них он кошмарит всю больницу и юристку с твоей работы.              — Какую юристку?              — Откуда я знаю? Мне она не представлялась, — он помахал ладонью вдоль линии своей челюсти. — Волосы такие короткие. Высокая — достань воробушка. И страшная. Ну, то есть, она выдающейся красоты женщина, но смотрит так, будто сейчас ножом ударит.              Это точно была госпожа Е Лань. Ка Мин видел её только мельком — она была главной среди трёх юристов, которые работали на госпожу Дори на арене. И, действительно, она была самой пугающей. У неё был резкий, хитрый взгляд, казалось, она видела насквозь все мысли и намерения. И она была такой же высокой, как Дэхья, пусть и была человеком. Ка Мина заведомо пугали те, кто мог облокотиться на него, как на тумбочку.              — Что она сказала отцу? — спросил он, оглядываясь на приоткрытую дверь в палату.              — Что ты тестировщик автомобилей на производстве, и у вас типа была авария, но они покроют все расходы… это вообще правда? Я чую, что это какая-то брехня.              — Допустим, отчасти.              — От какой нахрен час….              Отец неожиданно появился в дверном проёме, и его лицо вытянулось от смеси удивления и радости.              — Мин! — он в два шага подошёл к постели, осторожно ощупывая голову и плечи Ка Мина. — Ничего не болит? Узнаёшь меня?              — В этот раз вроде проснулся, — своим привычным беспечным голосом сказал Син Цю. — Не рвётся мыть пол и не просит дыню.              Ка Мин вопросительно на него посмотрел, но тот отмахнулся.              — Долгая история. Потом расскажу…              Син Цю сделал шаг назад. Отец наклонился, положив Ка Мину руку на плечо, и встревоженно запричитал:              — Сын, в какую шарашкину контору ты устроился? Какое ещё тестирование машин? Мы же договорились, что ты не будешь прыгать в опасную работу, никакой пожарной части, заводов…              — Технически, это не завод, — попытался оправдаться Ка Мин.              — Но это всё ещё опасное производство.              — Это не так уж опасно…              Ип Так выразительно показал на Ка Мина в постельной койке. Всё это время он продолжал нажимать на кнопку вызова врача.              К счастью, именно сейчас медсёстры вошли в палату. Ка Мин слегка выглянул из-за отцовского плеча и только тогда заметил, что у их ног стояла маленькая девочка, которая показалась ему знакомой. Её растрёпанные косички держались на заколках с ракушками. С толку сбивал докторский халат, в который она была одета. Ка Мин подумал бы, что это чей-то ребёнок играл в доктора, если бы не светлые продолговатые рожки на её голове — мелюзина. Их внешность была очень обманчива, этой малышке вполне могло быть и тридцать, и восемьдесят лет.              Вместе с ней остались две медсестры, одна из которых подала ей фонендоскоп, а вторая несла лесенку. Последняя поставила лесенку у кровати Ка Мина, чтобы доктор была с Ка Мином на одном уровне.              — Наш шалунишка проснулся, — хихикнула мелюзина, поднялась по лесенке и очаровательно улыбнулась. — В этот раз не щипай меня за носик и рожки.              Ка Мин в ужасе посмотрел на Син Цю, а тот только поднял руки и ретировался подальше.              Господи, он что, умудрился оскорбить кого-то на расовой почве? Он потискал доктора мелюзину за нос? Схватил за рога?              Медсёстры смотрели на него с озорством, Син Цю, очевидно, не собирался его спасать, а отец был слишком насторожен и взволнован. Ка Мину хотелось впасть обратно в глубокий сон, пока вся эта толпа не разойдётся.              Сиджвин осмотрела его, не раз припоминая, как он сюсюкал ей, подобно детсадовскому ребёнку, и этим заставила Ка Мина покраснеть до самой шеи и бормотать невнятные извинения. Всё это время отец грозно стоял над ней, хищно вглядываясь в каждое её движение.              Она проверила под повязкой его раны на боку и бедре. Ка Мин не знал, как госпоже Е Лань вообще удалось убедить отца, что такие очевидные следы зубов — это последствия производственной аварии. От отца веяло подозрениями и недоверием. Видимо, все рассчитывали, что Ка Мин найдёт способ отвадить отца от заявления в трудовую инспекцию и полицию, опираясь на долгий опыт совместной жизни.              Правда опыт подсказывал Ка Мину только одно — отца не остановить, когда дело касалось его. Однажды в школе мальчик назвал Ка Мина «ущербным», потому что он был человеком, и отец чуть не засудил всю школу, добиваясь извинений и введения антидискриминирующей политики. Ка Мин чуть от стыда не умер, когда на него потом месяц пальцем показывали.              Сиджвин констатировала, что Ка Мин полностью оправился от эфирного заражения, а его раны хорошо заживают без признаков инфекции. Она даже сказала, что может отпустить его завтра домой, если анализы придут с удовлетворительным результатом и подтвердят её заключение. После она продиктовала медсёстрам, какие тесты хотела провести, спрыгнула с лесенки и ушла первой, предварительно сказав отцу, что вернётся позже обсудить с ним формальности.              Медсёстры черпнули у него семь пробирок крови, и на третьей отец начал выспрашивать, для какой такой радости потребовалось так много образцов. Медсёстры терпеливо объяснили, зачем нужна была каждая проба, пока Ка Мин старался лежать спокойно и не поддаваться разыгравшемуся головокружению.              Его резко догнало осознание, сколько беспокойства он учинил для своей семьи и друзей. Син Цю уже какое-то время сидел, уткнувшись носом в телефон, и неустанно печатал — видимо строчил в чат с девочками и Чунь Юнем новости о состоянии Ка Мина. Отец вообще сорвался из Ли Юэ первым же рейсом прилетел в Селестию — огромные траты для их семьи, учитывая сумму долга.              — Пап.              Отец обернулся, забывая про медсестёр, и сел рядом на кушетку.              — Что такое? Болит что-то?              — Ты же у меня дома остановился?              — Да откуда ж я знаю, где твои ключи от этого подобия на комнату? Тебя привезли без ничего. Я остановился в гостинице. Что-то надо привезти из дома?              Ка Мин удручённо вздохнул, закрыв лицо ладонями. Даже самые дешевые хостелы в Селестии стоили, как пятизвёздочное размещение в Ли Юэ. Уже третью ночь отец выбрасывал деньги в никуда, потому что Ка Мин поленился сделать для Син Цю дубликат ключей.              Отец хотел что-то сказать, но Ка Мин начал первым, не дожидаясь нотаций:              — Прости, что так получилось… я не хотел тебя дёргать. Ты столько денег, наверное, потратил…              На несколько секунд отец смягчился и посмотрел на Ка Мина любовно и ласково. Он погладил Ка Мина по предплечью мозолистой сухой рукой, и ободряюще улыбнулся.              — У нас был уговор, что ты всегда звонишь мне, если происходит что-то серьёзное. Когда ты уехал, я был к этому готов, — постепенно его голос снова обретал твёрдость, а брови съезжались на переносице. — Я рад, что ты сдержал слово, но сын, какой к едрени матери тестировщик машин? Что в словах «безопасная работа» тебе было не понятно?              — Но это было безопасно! — заныл Ка Мин, не зная, как ещё отмазаться. — Мы заключили договор…              — Каскадёры тоже заключают договор и мрут как мухи. Кого вообще спасает эта бумажка? Почему бы было не пойти официантом? Или курьером? Или каким-нибудь администратором, я не знаю?              — Но там платят мало денег. А тут хорошо платили.              — Потому что это опасно, — отец гортанно вздохнул, возводя глаза к потолку, и его голос потускнел вместе с тем, как он удручённо взялся за голову. — Это всё моя вина. Если бы не мой долг, ты бы спокойно дальше учился, а не вот это всё. Это потому, что я переложил на тебя свои проблемы.              Ка Мин подорвался на кровати от того, как его скрутило чувством вины, и схватился за бок — от резкого движения под рёбрами кольнуло. Он положил руку поверх отцовской и сжал.              — Не правда, ты не виноват. Мы же это обсуждали… это семейная проблема. Мы будем решать её вместе. А здесь… это правда нормальная работа. Там нет ничего сложного, правда. И у меня крутые коллеги. Они бы тебе понравились. Они взрослые и очень умные и… ты бы наверняка с ними поладил.              Отец совершенно неубеждённо покачал головой.              — Нет, сын, долг долгом, но тебе надо уволиться с этой работы. У меня только ты остался, я не выдержу, если что-то случится.              Несмотря на то, что у них была большая семья, и даже бабушка с дедушкой ещё грозились пережить Ка Мина, отец всегда так говорил, когда хотел подчеркнуть — Ка Мин был его единственным сыном. Он был последней крупицей воспоминаний, которая осталась от мамы. У Ка Мина были её глаза, её шебутной характер и её улыбка. Даже если это была очевидная примитивная родительская манипуляция, отец выглядел искренним и грустным, таким же, как когда вспоминал маму.              Ка Мин не хотел его расстраивать. Отец постоянно ворчал, читал нотации, часто был чем-то недоволен и вообще имел настолько много требований, что Ка Мин даже какое-то время думал, что отец хотел другого ребёнка, не такого разочаровывающего, как он.              Но несмотря на всё это отец всегда защищал его и вставал горой, если что-то угрожало Ка Мину и его мечтам. Даже если эти мечты противоречили мнению отца, и он был руками и ногами против сумасшедших идей Ка Мина — всё равно мирился с этим, потому что Ка Мин был его сыном.              Отец любил его вопреки. Со временем Ка Мин научился видеть это и любить его в ответ. Поэтому он не хотел, чтобы лицо отца искажали печаль и тоска.              — Давай не будем рубить с плеча, — терпеливо сказал Ка Мин, и улыбнулся ему. — По договору они должны всё оплатить, ведь так?              Он посмотрел на Син Цю, и тот закивал.              — Э-э-э, да, да, точно, — Син Цю указал на дверь, словно госпожа Е Лань стояла прямо там. — Юрист говорила, что все расходы покрыты.              На лице отца проскользнула тень сомнения, и Ка Мин ухватился за эту возможность.              — И вообще это первая их авария, — веселее добавил он. — Никогда такого не было, потому что у них всё схвачено. Виноватых сразу уволят. Я даже могу познакомить тебя с моим супервайзером. Госпожа Дэхья — деловая женщина, ты с такими хорошо ладишь. Она помощница основательницы компании. Очень внимательно следит за всем!              Отец переводил взгляд то на Ка Мина, то на Син Цю, колеблясь. Но в итоге сдался, тяжело вздохнув. Его взгляд снова смягчился, и он пригладил взъерошенные волосы Ка Мина.              — Ладно… надо бы тебя покормить, а то ты скоро с простынёй сравняешься. Посмотри, раньше был такой загорелый, а теперь что? И кожа да кости…              Рука отца замерла в волосах, и он замолчал. Ощущение его руки соскользнуло ниже, и Ка Мин вздрогнул, когда мочка его уха оказалась зажата меж отцовских пальцев.              — Сын, — сказал отец голосом, от которого Ка Мин напрягался каждый раз. — Это что, новая дырка?              Ка Мин хотел вырваться, но отец крепко держал его за ухо.              — Э-э, н-нет, ты что, она уже была тут.              — Не было, — елейно настоял отец.              Ка Мин косо на него посмотрел, панически придумывая, как оправдать ещё и дырки от индастриала на другом ухе. Вдруг он заметил вспышку осознания на лице отца — тот наклонился, поворачивая его лицо к себе за ухо.              — А ну покажи-ка язык.              Ка Мин хлопнул себя ладонью по губам, надеясь защититься и осознал — пирсинга не было. Он поводил языком между зубами — пусто. Должно быть, его сняли, когда он был без сознания, чтобы сделать снимки для анализов. Прошло три дня, значит прокола уже точно не должно быть видно.              Он без страха высунул кончик языка, игриво улыбнувшись, словно так изначально и задумывал.              — Просто шучу! Вот, смотри.              Отец схватил его за язык и вытащил целиком. Его глаза загорелись, и он разразился ругательствами.              — Ты что, думаешь, я совсем ослеп? Я же вижу, что тут была дырка!              — ЪЕ-ы-уо! — промычал Ка Мин, схватившись за его запястье.              — Син Цю, а ну посмотри, это же след от дырки?              Син Цю медленно пятился в сторону двери.              — Я пойду куплю ему еды в столовой, и сок для кровообращения… вы тут, в общем, пока пообщаетесь.              И предательски оставил Ка Мина наедине с отцом. Ка Мин молился, чтобы отец никогда не увидел татуировку на рёбрах.

2

      Ка Мин отослал отца выселиться из гостиницы, пока ещё была возможность сэкономить деньги и не оплачивать ещё одну ночь.              Син Цю авторитетно предложил договориться со старшим братом и разместить отца Ка Мина в сети отелей, которыми владел брат. В успехе Син Цю был уверен на сто десять процентов, поэтому сразу поехал вместе с отцом, чтобы беспрепятственно провести его в отеле через ресепшен.              Ка Мину удалось уговорить медсестёр помочь ему найти госпожу Е Лань. Ему нужно было знать, что происходило на арене и сколько ещё рейсеров пострадало, а у него не было ни телефона, ни планшета — вообще никакой связи с командой. Он даже не помнил ни одного номера наизусть, кроме отцовского и своего.              В итоге госпожа Е Лань заглянула к нему по просьбе медсестёр. Она уделила Ка Мину всего пять минут, доложив, что на арене сейчас неразбериха из-за «аварии». Она не говорила ничего прямо, но Ка Мин прекрасно понял, о чём она. Вероятно, госпожа Дори пыталась скрыть нелегальные гонки и использование магического инвентаря и ресурсов для подпольных экспериментов. Все рейсеры были ознакомлены с протоколом чрезвычайных ситуаций: в случае серьёзных травм, требующих оперативного медицинского вмешательства, придерживаться зафиксированной юридическим отделом версии происходящего на арене.              Больница понадобилась всего трём участникам: Ка Мину, Тарталье и Фремине. Последнему, потому что изначально его тело было слишком слабым для того, чтобы дышать эфирными частицами в рифте. Сейчас Фремине был относительно стабилен. А Тарталья получил слишком серьёзные травмы во время инцидента.              Госпожа Е Лань сказала, что Тарталья может остаться без руки.              Она не сказала, в каких палатах они лежат и вообще запретила Ка Мину покидать палату, пока всё не утихнет. К вечеру Ка Мину привезут его вещи из локера, и когда ситуация на арене утрясётся, им всем придёт оповещение на телефоны.              После она ушла, оставив Ка Мина наедине со своими мыслями. Он ворочался в постели, морщась от неприятной боли в боку, и надеялся поспать, но тревожные мысли одна за другой догоняли его, воскрешая воспоминания прошедших нескольких дней.              Что стало с теми документами, которые они нашли? Их удалось спрятать от властей? Возможно, они вообще так и остались у Ягоды, но с ней не было никакой связи, кроме как искать её на арене, когда всё уляжется. Ка Мину нужны были эти бумаги. Он должен вернуться с тот рифт и забрать остальное, чтобы разобраться, что случилось с его матерью.              Власти ему не помогут. Но новые друзья на арене могут оказать поддержку, если он объяснится перед ними.              Он задремал поверхностным тревожным сном, от которого проснулся ещё более уставшим, чем был. Его разбудил скрип и тихие разговоры, а после всё стихло. Но Ка Мин чётко ощущал чьё-то присутствие в палате.              Подозрения и тревога сплелись вместе, подсказывая — вдруг кто-то узнал о том, что они видели, и пришёл устранить их? Ка Мин сразу открыл глаза, вперившись испуганным взглядом в Фремине, который тяжело толкал колёса инвалидной коляски ближе к его постели.              — О! — воскликнул Ка Мин, подрываясь с койки.              Он испугал запоздало вздрогнувшего Фремине, и сразу рухнул обратно на постель, схватившись за бок — это был слишком резкий подъём для его не затянувшейся раны.              — Ауч… — проныл он в подушку, стиснув зубы. — Я понял, никаких подъёмов…              Жжение постепенно утихало, пока он неподвижно лежал, схватившись за больное место. Чужая прохладная ладонь накрыла его руку сверху — Фремине погладил его, беспокойно глядя на Ка Мина большими, впавшими глазами.              — Сильно болит? Я… могу позвать доктора.              Ка Мин покачал головой, поморщившись.              — Пройдёт. Сам сглупил.              Фремине выглядел… плохо. Чем дольше Ка Мин смотрел на него, тем сильнее сжималось сердце. Больничная сорочка сидела на его исхудавшем теле, как безразмерный мешок — из воротника выглядывали острые ключицы и очертания грудинных костей. Лицо осунулось, скулы стали острее, а на щеках почти не осталось следов от малочисленных веснушек — они были похожи на капли мутной воды, высохшие у него на лице.              Кожа Фремине посерела, на ней выделялись синяки и царапины. Тёмные круги под его глазами ушли глубже от переносицы к щекам. Даже его глаза потускнели — он выглядел очень уставшим. Почти неживым.              Ка Мин взял его руку в свою — запястье стало тонким, как веточка, пальцы Ка Мина соединились друг с другом, когда он его обхватил. Оно выглядело хрупким. Фремине и раньше был худым, но он был жилистым, и четкие линии мышц под кожей давали знать, что он не просто так мог поднимать увесистые детали самостоятельно. Но теперь и этого не было — только кожа и кости.              Его рука была холодной. Ка Мин переплёл их пальцы, прижимая к своему животу. Он улыбнулся Фремине, не подавая виду, как больно было на него смотреть. Ведь Фремине не хотел жалости.              — Ты не замёрз?              — Н-нет.              — Руки холоднючие. Вот, накинь на плечи.              Ка Мин зацепил свободной рукой с тумбы свою толстовку на молнии.              — Мне не нужно…              — Не нравится? — с долей разочарования спросил Ка Мин, и это сработало безотказно.              Взгляд Фремине беспокойно забегал то на толстовку, то на Ка Мина, то на стены вокруг. Ка Мин чувствовал, как ладонь Фремине покрылась холодной испариной, но не выпустил её из своей.              — Не то, чтобы… — пробормотал Фремине. — Просто… вдруг тебе тоже понадобится.              — Мне жарко, как в печке, я скоро сойду тут с ума. А тут даже окна не открываются! А ещё отец и Син Цю всё время пытаются завернуть меня в три одеяла. Забери хотя бы кофту, чтобы они ещё в неё меня не закутали.              — Ладно…              Фремине покорно наклонился, чтобы Ка Мин мог, приподнявшись, накинуть на него толстовку. В свободную руку Фремине была воткнута капельница, уходящая иглой в запястье, и ещё две трубки скрывались под его рубашкой — подключичный катетер, догадался Ка Мин. За спиной Фремине возвышалась стойка на колёсиках с тремя разноцветными пакетами, и всё это сильно ограничивало Фремине в движениях.              Ка Мин сам накинул толстовку на его плечи. Она лишь совсем немного была велика. Ка Мин вдруг подумал, что, если бы Фремине мог нормально питаться, наверное, он был бы даже выше и больше его самого, учитывая род деятельности и комплекцию.              На фоне чёрной ткани Фремине казался ещё бледнее. Он поелозил в коляске, удобнее устраиваясь в тёплой ткани, напоминая птенчика, который ерошил себе перья. Сердце Ка Мина подпрыгнуло, и кардиомонитор сразу предал его, декларируя пульс во всеуслышание. Ка Мин надеялся, что не покраснел, но знакомый жар на щеках разрушил его надежды через несколько секунд.              — Ты… эм, кстати! Как ты оказался в рифте? — быстро спросил Ка Мин, чтобы перевести тему.              Фремине отвёл взгляд в сторону.              — Дэхья сказала, что не хватает людей и… что вы в невыгодных точках, и до вас дольше всего добираться. До тебя и Тартальи. Но за Тартальей сразу пошли Люмин и Чжун Ли… а за тобой нет.              — И ты решил сам туда сходить? Тебе же нельзя!              — Просто… у нас всё равно был этот мек. Он быстрый. Просто управлять им тяжеловато.              Ка Мин фыркнул. У этого мека было ручное управление на древних, как его дед, рычагах. Ощущение, что запчасти как раз примерно одного возраста с дедом и были.              — Да на нём рычаги двигать, как гантели тягать, я вообще не знаю, как ты заставил его двигаться в твоём состоянии. Никогда больше так не делай, даже если меня там будут на три части рвать.              — Я просто… — рука Фремине дрогнула, и он заговорил тише, отворачивая голову. — Я хотел чем-то помочь, а не… я хотел быть полезным.              Ка Мин набрал в грудь побольше воздуха, чувствуя, как внутри забурлило возмущение, и хотел было обрушить воодушевляющую тираду о том, каким Фремине был высококлассным специалистом в своём возрасте, и что на рынке труда за него драться будут, когда у него будет квалификация. Но он замолчал, когда мысли привели его в очевидную реальность: у Фремине не будет квалификации, если он не пойдёт в университет. Даже если он отучится дистанционно, большой список экзаменов надо сдавать очно. Получать допуск до работы в любой сфере высоких технологий нужно только через трёхэтапную очную аттестацию.              Да даже на работе: кому был нужен сотрудник, которому не хватало ресурсов для нормального функционирования? Может, кто-то и взял бы Фремине на работу, но лишь до тех пор, пока не придёт кто-то способный находиться на рабочем месте полный день.              Ка Мин ничего не сказал. Он потянул руку Фремине к себе повыше и прижал к груди. Фремине посмотрел на него.              — Спасибо, что пришёл за мной, — Ка Мин погладил его руку и улыбнулся. — Я всегда знал, что могу на тебя положиться.              Эти слова возымели свой эффект — черты лица Фремине расслабились, уголки губ поднялись. Он смущенно посмотрел на свои колени, а затем на Ка Мина, и сказал увереннее:              — Я рад.              — Кстати, — опомнился Ка Мин, и сверился с часами на стене. — Я хотел спросить… мой отец прилетел, когда ему позвонили из больницы. И я хотел познакомить его с коллегами, чтобы он не волновался. Ты не против… ну, познакомиться с ним?              — Почему я?              — Если честно, мне надо показать ему кого-то, кто выглядит, ну, знаешь, надёжным, а таких на нашей арене можно по пальцам пересчитать.              — Мне кажется… у нас все надёжные. Кто на контракте.              — Вот ты бы отпустил ребёнка под опеку Скарамуччи или Тартальи?              — Они надёжные люди… но ты, наверное, прав.              — Я думал познакомить его с тобой, Куки и, может с Нилу и Дэхьей. Тогда он спокойно улетит обратно. И надеюсь раньше, чем спалит мою татуху. Он чуть мне ухо и язык не оторвал за пирсинг.              — Я не знал… что на языке тоже есть.              — Вообще перед заездами я снимаю весь пирсинг, иначе мне его вместе с кожей вырвет Скара. Он сказал, что это небезопасно.              — А где татуировка?              Ка Мин похлопал по здоровому боку.              — Вот тут, на рёбрах. Там Небесный зверь. Я его набил на память о первом спектакле, который посмотрел.              — Ты никогда не показывал.              — Я на самом деле привык его прятать, потому что, если отец узнает, он с меня кожу снимет. С дырками в ушах он ещё примирился, но вот татуировки…              Фремине задумался и несколько секунд молчал. Он бросил на Ка Мина неуверенный взгляд, потом отвернулся, и снова повернулся более воодушевлённый.              — Наверное… я мог бы представить тебя маме.              Ка Мин вздрогнул всем телом, будто эти слова ударили его током.              — М-маме?              — Она как раз сейчас здесь. Они с Линетт помогли мне подняться.              — Сейчас?!              Ка Мин вытаращился в сторону открытой двери в палату. За панорамным стеклом действительно была миниатюрная фигура Линетт — Ка Мин видел только её спину и то, как дёргались уши на её голове, будто она отгоняла от себя назойливую муху. А рядом с ней, наполовину скрытая стеной, стояла высокая женщина — Линетт едва доставала ей до плеча.              — Здесь твоя мама? — в ужасе прошептал Ка Мин. — Кор Ляпис мне в глаз, я же выгляжу, как эфирная плесень, какой ужас…              Он натянул одеяло повыше и закрыл лицо свободной рукой, боясь даже смотреть в сторону стекла. Может, они уже его видели, пока он спал? Что вообще о нём подумают, если первое знакомство произошло на больничной койке?              Фремине смотрел на него с непониманием.              — Не переживай, мама… она знает про тебя.              — О, предки, она ещё и знает про меня, — он взялся за голову, надеясь, что ему это послышалось. — Это худшее первое впечатление, которое я производил на чужих родителей. Я даже не выказал ей должного уважения. Какой позор…              Кардиомонитор запищал ещё активнее.              — Не думаю, что это проблема… — Фремине пожал плечами.              — Это проблема, — настоял Ка Мин, крепче сжимая его руку от волнения. — Я же… я хотел…              Он замолчал, прикусив себе язык. Фремине так и смотрел на него без доли понимания масштаба катастрофы. Может, Ка Мин и не звал его замуж прямо сейчас, но на случай, если однажды такая перспектива замаячит на горизонте, Ка Мин хотел иметь хоть какую-то фору в виде прекрасного первого впечатления, учитывая, что с точки зрения финансового положения он был незавидным женихом. Да и в целом у него не было таких больших перспектив для сватовства. По крайней мере, пока что…              Татуировка эта ещё, будь она неладна… Как вообще богатые люди относились к тату и пирсингу? Фремине говорил, что его мама выросла в Фонтейне. Там не было предрассудков на эту тему, как в Ли Юэ — тётки Ка Мина будут держать его в поле неделю, чтобы «образумился», когда узнают. А они узнают. Сразу через час после того, как узнает отец.              Под рёбрами кольнуло, как иглой. Возможно, Ка Мин просто хотел быть лучше в глазах матери Фремине, потому что сам не верил, что был достойным звать кого-то на свидание. Хотя он усердно убеждал себя, что это было не так.              А Фремине смотрел на него большими глазами и медленно моргал в ожидании ответа. Ему, казалось, было совсем всё равно, что подумала мама. И в то же время он смотрел так, словно искренне не понимал, что с Ка Мином не так.              — Я хотел, чтобы она считала меня классным, — пробубнил Ка Мин, уткнувшись в подушку.              — Что?              — Хотел быть классным, — добавил он громче, даже не стараясь скрыть расстройство в голосе.              — Зачем? Ты и так классный.              — Мне было важно, чтобы она тоже так думала.              — Почему?              — П-потому что.              Рука Фремине зашевелилась, будто он хотел её забрать, и Ка Мин вцепился в неё, как в своё имущество, и прижал к себе второй рукой. Пусть щёки горели от смущения, кардиомонитор выдавал с потрохами, как колотилось его сердце, пока в голове вертелись мысли о том, чтобы признаться прямо сейчас, наплевав на все эти обстоятельства.              Молчание продлилось минуту. Фремине не забирал свою руку и не отводил взгляда — они смотрели друг на друга долго, будто играли в гляделки. Ка Мин надеялся, что у него на лице, как обычно, всё было написано без слов, пока он жадно всматривался в любое движение лица Фремине, пытаясь заранее разглядеть ответ на незаданный вопрос.              Как же ему не хотелось быть отшитым с первого раза. Ка Мину нужен был хотя бы крохотный шанс доказать, что он заслуживал внимания. Просто посмотрите на него дольше пары секунд и увидите, что он был интересным и достойным.              Пока они молчали, Ка Мин начал играться с пальцами Фремине, перебирая их в руках: то согревал его руку, растирая, то поглаживал, изучая ощущение чужой кожи. Контраст бледной руки Фремине и загорелой, прогретой солнцем кожи Ка Мина, был красивым, как сплетение двух разных морских вод.              — Ты хотел мне что-то сказать. После заезда, — заговорил Фремине, так и не отводя взгляда.              Ка Мину стало ещё жарче. Его план был прост: он хотел красиво приехать к финишу, подмигнуть Фремине в камеру, гордо увести его с арены в их гараж и там ему признаться и позвать на свидание. Сейчас же он совершенно некрасиво лежал на больничной койке, не мытый, опухший и едва мог подняться, не скорчив лицо от боли.              — Не скажешь? — с долей разочарования спросил Фремине.              Он посмотрел на Ка Мина из-под ресниц, и это было против правил. Фремине всегда делал такое лицо, когда ему что-то было нужно — грустное, с глазами полными надежды. Он прекрасно знал, что никто ему не откажет, и Ка Мин в душе рвал подушку зубами, пытаясь противостоять этому оружию массового поражения.              Как говорил дед: сгорел сарай — гори и хата. Если его отошьют, он напьётся с Син Цю до вертолётов и вывалит ему всю душу.              — Я хотел сказать, что ты мне…              Громогласный голос отца сотряс воздух.              — Опять вы?!              Ка Мин и Фремине синхронно обернулись к открытой двери. Отец, уронив пакет себе под ноги, грозно свёл брови на переносице, сжигая кого-то взглядом.              — Вздумали снова преследовать меня и мою семью?              Не так громко, но Ка Мин услышал холодный женский голос, от которого тело покрылось мурашками.              — Какое интересное совпадение. Я думала, почему имя показалось мне знакомым…              — Как вы смеете снова приближаться к моему сыну? Суда хотите?              — Вы преувеличиваете. Думаю, это просто стечение обстоятельств. У нас не было намерений беспокоить вас. Разве что, если у вас не появилось желание побыть волонтёрами в нашей… проблеме.              Почти явные языки пламени взвились над силуэтом отца после этих слов.              — Я ещё тогда сказал вам, что ни я, ни мой сын, не будем вашей кормушкой. Особенно после того, как ваш неуправляемый отпрыск чуть его не загрыз насмерть.              С королевской грацией и цокотом каблуков в дверном проёме показалась высокая женская фигура. Мама Фремине была статной, от неё веяло богатством и опасностью.              Она остановилась в дверном проёме в двух шагах от отца.              Осознание было похоже на вспышку перед глазами. Её профиль показался знакомым. Словно точно так же, лёжа на больничной койке, Ка Мин однажды видел её вежливую, холодную улыбку и серебристые волосы, собранные в низких хвост на затылке. У неё был похожий костюм — графитово-серый — и красная дамская сумка через плечо.              Тогда Ка Мин не мог говорить из-за шока, он помнил ощущение бинтов на шее и плече. Тогда ему было страшно, он хотел позвать отца, пока тот спорил с этой женщиной. Она посмотрела на Ка Мина, и он запомнил, как сверкнули её красные глаза, будто она поставила на него метку, как на добычу.              Голос отца вывел Ка Мина из воспоминаний.              — Не надо тот мне давить на жалость своими слезливыми историями! Я сказал вам…              Люди начали обращать на них внимание. Отец заговорил тише, сквозь зубы, когда к ним подошли медсёстры, чтобы успокоить.              Ка Мин посмотрел на Фремине, который точно так же ошеломлённо смотрел на него.              «Ты тоже навещаешь кого-то? Мы приехали к тёте!».              «Нет, я… я болею».              «Хм… а хочешь поиграть? Мне скучно!».              «Д-давай».              Ка Мин вспомнил тихий смех и сложный конструктор-головоломку, которую ему показал другой мальчик. Как он в ответ решил прокатить его на багажнике велосипеда, потому что тот никогда не катался. А уже через пять минут таких катаний они кубарем полетели в кусты.              Это было обычное, ничем непримечательное падение. Ка Мин даже коленки не разбил, только о ветки исцарапался. Но в следующую секунду его повалили на землю, а шею пронзила острая боль, от которой побелело в глазах.              У Фремине были большие глаза, один синий, как морская гладь, а второй красный. Ка Мин привык смотреть в эти глаза и умиляться, сравнивая Фремине и его старшую сестру — милые, как котята, даже если у Фремине не было таких же ушей и хвоста. В их первую встречу Ка Мин испугался, но теперь он находил в глазах Фремине уверенность и безопасность. Он даже стал считать их красивыми, как драгоценные камни — сапфир и рубин. Такие разные, но от их сияния было не оторвать взгляда. Особенно, когда Фремине говорил о новых разработках.              Теперь Ка Мин вспомнил, какими были эти глаза, когда в них не было ничего разумного. Только первобытный голод и жажда крови.              Но это не умещалось в нём. Фремине был другим. Он не был кровожадным. Фремине был спокойным и сдержанным, он всем помогал и был всеобщим любимцем. Каждый на арене заботился о нём. У него было доброе сердце, чуткое к чужим бедам, даже если на лицо он казался безразличным.              Ка Мин до одури боялся вампиров. Но Фремине он не боялся.              Это новое знание сбило его с ног. Он пришёл в себя, когда рука Фремине зашевелилась, и Ка Мин вздрогнул, неловко отпуская его руку. Он больше не знал, можно ли было прикасаться к Фремине, как раньше, или теперь Фремине это будет неприятно? Им нужно время на осознание или всё было, как раньше?              Взглянув на Фремине, он понял, что как раньше уже не будет.              Что-то промелькнуло в глазах Фремине — его глаза заблестели и потухли. Помутнели, как у глушёной рыбы. Он отпрянул от кровати Ка Мина, и, сильно напрягая дрожащие руки, покатил коляску в сторону выхода под скандальный голос отца. Линетт встретила его в дверном проёме и торопливо укатила.

3

      — Чертовы вампиры, нигде от них нет никакого покоя… — проворчал отец, закрывая дверь в палату.              С хлопком двери Ка Мин пришёл в себя.              — Пап, ты… ты что наделал? Зачем ты их прогнал?              — В смысле «зачем»? Они вампиры!              — И что теперь, надо им грубить?              — Ты… ты… — отец глубоко вздохнул, делая свой тон более спокойным и нравоучительным. — Ты вообще слушал, о чём я тут распинался? Этот мальчишка покалечил тебя!              Этот тон голоса Ка Мин терпеть не мог. Его поучали, как дошколёнка, разговаривали с ним, как с ребёнком, которому было рано знать о «взрослых» проблемах. Терпеть этот тон в двадцать один он точно не станет.              — Это было сто лет назад, зачем грубить? Было и было…              Отец вытаращился на него, словно у Ка Мин и сам только что обратился в вампира.              — Они что, успели промыть тебе мозги, пока меня не было? Это вампиры, Мин, им нет вообще никакой веры. Один такой утащил твою мать в могилу, а этот чуть не обглодал тебя, как кость! У тебя шрам на плече, Мин! Он тебе полшеи разорвал!              — Ты думаешь он этого хотел? Он же…              — Конечно он хотел! Ты…              Отец вдруг замолчал. Что-то в нём изменилось. Ка Мин узнал это лицо. Он видел подобное, когда проблемы с долгами только начались, но Ка Мину о них было «знать не обязательно». Или когда в детстве их чуть не выселили из дома, и отец ходил ровно с таким же лицом месяц, пока вопрос не был решён.              Он что-то знал и скрывал это. И это было важно.              — Что-то ещё там случилось, да? Ты мне недоговариваешь.              — Там, — отец запнулся, испытывая Ка Мина взглядом, и сказал, не оборачиваясь. — Син Цю, выйди.              — Син Цю, останься, — с нажимом сказал Ка Мин, не отрывая взгляда от отца. — Он мне как брат. И что бы там ни было, говори при нём.              — Это семейное дело.              — Либо говори при нём, либо не говори вообще, и я в следующий раз не позвоню, когда произойдёт что-то подобное.              Лицо отца вытянулось от такой дерзости. Ка Мин всегда был покладистым ребёнком, пусть и шебутным. Ему с детства твердили тётушки и дядюшки, что родителей надо беречь и вести себя хорошо, что надо им уступать, когда они волнуются, понимать их и принимать их мудрость и нотации. У Ка Мина так колотилось сердце от сказанных им слов, что ещё немного, и кардиомонитор оповестит врачей о том, что у него инфаркт от того, что он попытался дерзить отцу.              — Фремине точно не может пить мою кровь, потому что у него непереносимость антигенов. Ему нужна специальная кровь. Её обладателей крайне мало.              Отец сглотнул. Догадка о том, что на самом деле произошло, свербила глубоко в мозгу, но Ка Мин не верил в неё. Он хотел, чтобы отец сказал это. Только тогда это станет реальностью.              Видимо, отец снова понял всё по глазам Ка Мина. Он сдался. Со вздохом он поставил рядом с койкой стул и сел.              — Я надеялся, что этот разговор никогда не произойдёт, чтобы уберечь тебя от любых контактов с вампирами. Да, у тебя нет антигенов. Как нет и у меня. И такие как мы — ценный товар на чёрном рынке. Потому что вампиры с синдромом избирательной гематофагии готовы выложить целое состояние за существо или человека с золотой кровью.              — Золотой… чего?              — По-простому это называется «золотая кровь». Антигены у такой крови…              — Я знаю, как это работает, Фремине мне рассказывал. Почему ты никогда не говорил мне?              — Чтобы защитить тебя! Ты же вообще не умеешь ничего скрывать. Тебя бы украли прямо со двора через неделю после того, как я бы тебе рассказал.              — Но я же уже вырос! Почему бы было не сообщить мне, что в случае, если меня собьёт машина, я умру на месте, потому что для меня в банке крови нет крови? Думаешь, мне такое не нужно знать?              — Поэтому я хотел, чтобы ты жил дома со мной, а не уезжал за океан вертеться под куполом, где, не ровен час, ты расшибёшься насмерть!              — Так вот почему ты был так против! — осенило Ка Мина, всё стало сходиться. — И в поход с ребятами ты меня не отпустил… ты даже в спорт меня не пускал!              — Ты даже не представляешь, как это было тяжело. Ты пришёл ко мне в шесть и сказал, что будешь космонавтом, я чуть не поседел прямо тогда.              — А если бы я стал космонавтом? Ты бы со мной летал на орбиту, чтобы я не дай Бог не помер от кровопотери?              — Слава Богам, ты передумал быть космонавтом, мне удалось тебя вразумить…              — Да, я передумал быть космонавтом, — с саркастичным согласием сказал Ка Мин, и продолжил раздражённо: — и открыл для себя паркур, если ты вдруг забыл.              — Потому что я недоследил за тем, что там показывает тебе твой дурацкий планшет! И вообще, я запретил тебе лазать по гаражам, и ты перестал.              Ка Мин всплеснул руками, один взглядом задавая вопрос: «серьёзно?». И отец покраснел от злости.              — Я так и знал, что ты мне наврал! Лазил, значит, по гаражам?!              — Конечно лазил! Я же не знал, что сломать руку для меня смертельно.              — Предки, пощадите, за что мне это всё, — отец умоляюще возвёл глаза к потолку, будто это он здесь был жертвой. — Почему тебе не сидится в каком-то безопасном спорте? Шахматы, го, сянци — столько всего, где нет риска убиться…              — Я ходил тогда на твои шахматы два месяца, и я чуть не повесился от скуки.              — Четыре.              — Два. Оставшиеся два я скакал по гаражам.              Ка Мину показалось, что он слышал, как со звуком лопнувшей лески кончилось терпение отца. Они оба замолчали, просто чтобы перевести дыхание. Он чувствовал себя преданным и злым, и ему казалось, что он снова стал маленьким обиженным мальчиком, которого осуждали взрослые за капризное поведение. Это было глупое поведение, за которое журили и поучали.              Словно учуяв сомнения, отец выпрямился и заговорил мягко, но выпячивая свой авторитет:              — Теперь ты понимаешь, что я не просто так над тобой трясусь?              — Пап, честное слово, я же не идиот. Я понимаю, когда я был ребёнком, но у тебя было столько возможностей рассказать мне, когда я вырос, чтобы я вообще имел представление, что происходит. Если бы я знал, я бы был осторожнее и может не рвался бы делать столько пирсинга и бить татуировки…              Взгляд отца вспыхнул, и он ощетинился:              — Так ты набил, паршивец!              — Да я же не знал, блин, что ты серьёзно, а не просто бесишься, как гиперопекающий родитель!              — Понабрался модных слов и сразу взрослый, вы посмотрите на него. А о других ты подумал? А если бы сепсис? И как тебя на работу нормальную возьмут, забитого и исколотого? Говоришь тебе, говоришь, и что толку, если ты не слушаешь?              Ка Мин резко осознал, что, если так продолжится — они так ни к чему и не придут. Подобное уже случалось, когда он отстаивал свой переезд и карьеру акробата. Они ругались дома до хрипоты так, что все соседи слышали каждое слово.              Тётушки часто говорили, что отец с детства холил и лелеял Ка Мина. Они хихикали, рассказывая, что отец не мог выдержать и минуты плача Ка Мина. Они ругались, что тот слишком часто качал его на руках, а отец отмахивался, что всё это глупости.              «Как я могу оставить его плакать, говорит нам… ей богу, сердобольный, думали ты с рук потом не слезешь!»              «Ой, Мин, папа твой с тебя пылинки сдувает, конечно, я бы тебя уже отходила, как сидорову козу».              «Береги папу».              Ка Мин вздохнул. Он не хотел ругаться с отцом. Ему просто хотелось, чтобы отец его понял. Неужели принять Ка Мина таким, какой есть, было так тяжело?              — Пап, давай начистоту. Я извиняюсь за то, что так сильно трепал тебе нервы своим поведением. Но и ты, будь добр, признай, что скрывать от меня что-то настолько важное ты не имел права. Это касается меня и моего здоровья. Я должен был знать. Ты требуешь от меня честности и ругаешься, когда я скрытничаю. Но сам вообще не подаёшь мне пример.              Отец слегка сгорбился, растеряв былой энтузиазм доказать свою правоту. Он сидел со скрещенными руками и горделиво отвернулся.              — Ещё он меня тут учить будет.              — Перестань, пап. Я перед тобой извинился. Извинись тоже, и поговорим нормально. Я не хочу с тобой опять ругаться, — он помолчал и добавил. — У меня раны болят от давления.              У Ка Мина ничего не болело. Но отец, услышав это, сразу сделался взволнованным, и его гордость смыло с лица.              — Сильно болит? Мне позвать доктора?              — Не надо доктора. Извинись, пожалуйста, и нормально поговорим.              Нехотя, отец вздохнул, и сказал:              — Хорошо. Сын, прости, что я умалчивал от тебя эту информацию. В нашей семье принято говорить правду. Я тебя в этом подвёл.              Ка Мин откинулся на подушки, и напряжение отпустило его плечи. Он вздохнул с облегчением:              — Спасибо. Теперь давай нормально обсудим, что мне нужно знать, — Ка Мин бросил взгляд на Син Цю, который смотрел куда угодно, но не на них. — Син Цю, иди сюда и сядь, чего ты стоишь там?              — О, предки, я уже и забыл про тебя, — пробормотал отец. — Иди сюда, дорогой, вот. Присядь. Теперь ты точно часть семьи. На тебя то я точно могу положиться…              Ка Мин не смог сдержать смешок, из-за которого Син Цю бросил на него предупреждающий взгляд. Будет очень весело, когда отец узнает, что Син Цю и его семья — вампиры.              Вдруг Ка Мина осенило. Он ещё ничего толком не знал о том, как изменится его жизнь и что ему теперь делать, но одно он точно знал одно — у него была золотая кровь. Та самая, которая была нужна Фремине.              Кровь, которая была билетом Фремине в нормальную жизнь.