Неважно

      Ира долго ворочается на кровати — той самой, где они спали вместе. Она поджимает колени к груди — поза, в которой она просыпалась от кошмаров тогда, после нападения.       Но тогда рядом был Андрей, а сейчас она совсем одна. И даже если вдруг на неё накатит внезапная паника, придётся справляться самой.       Наконец шум волн становится глуше и уже убаюкивает, сознание постепенно отключается.       В спальне приглушён свет, а за окном барабанит ночной дождь. Но в комнате уютно и тепло.       Андрей сидит, прислонившись к изголовью, и легко перебирает Ирины рыжие волосы, едва успевшие высохнуть после душа. Она лежит у него на коленях, головой на бедре , лицом к нему. Он гладит её медленно, рассеянно, будто делает это всю жизнь.       Ира смотрит на него снизу вверх. Видит его подбородок, губы, глаза, которые смотрят куда-то в сторону.       — О чём ты думаешь? — спрашивает она. Голос чужой — низкий, тёплый, не её.       — О том, как ты пахнешь, — отвечает он. — гелем для душа и морем. Даже сейчас, даже здесь.       Шумская улыбается. Доктор опускает взгляд, смотрит на неё, его рука скользит по её волосам вниз, к шее, к плечу. Останавливается там, где когда-то давно были синяки. Проводит большим пальцем — легко, почти невесомо.       — Уже прошло, — говорит он. — Не болит.       — У меня был хороший доктор...       — А здесь? — Андрей касается пальцами её груди — не настойчиво, не требовательно.       Ирина не отвечает. Берёт его руку, прижимает ладонью к себе — туда, где сердце. Он чувствует, как оно бьётся.       — Вот здесь болит, — шепчет она.       Он наклоняется, целует её в лоб. Потом в щёку, потом в уголок губ. Нежно, не торопясь.       Ира закрывает глаза и чувствует, как его губы скользят по её лицу, по шее, по ключицам. Не раздевая, не требуя, не беря. Просто — целуя. Будто он продолжает её лечить.       — Я не могу без тебя, — говорит она. И не узнаёт свой голос — открытый, просящий, беззащитный. – Зачем ты женился?       Высоков замирает, а затем и вовсе отстраняется. Смотрит на неё долгим взглядом — и в этом взгляде что-то меняется. Исчезает тепло. Остаётся только серьёзность.       — Так было нужно. Но если ты не можешь без меня, тебе придётся это принять, — говорит он тихо.       — У меня табу на женатых.       — Правила существуют для того, чтобы их нарушать, – усмехается доктор.       – Я никогда не нарушаю своих правил, – возразила Шумская, щурясь от его прикосновений.       – А что ты делаешь прямо сейчас?       Она смотрит на него. Тянется, чтобы поцеловать…       Шумская просыпается рывком — как будто кто-то тряхнул за плечо. Сердце колотится где-то в горле, в висках стучит кровь. Она хватает ртом воздух, будто только что вынырнула из воды.       В комнате темно, только луна за окном вычерчивает серебряный прямоугольник на полу. Море шумит. Рядом — пусто.       Ирина садится на кровати, обхватывает колени руками. Пальцы дрожат — мелко, противно, неконтролируемо.       “У меня табу на женатых” – всплывает внутри.       Её собственный голос во сне звучит так твёрдо. Так уверенно.       “А что ты делаешь прямо сейчас?”       Ира закрывает глаза. Перед внутренним взором — его лицо. Его рука на её груди, там, где сердце. Его губы, которые она так и не поцеловала.       Она не отстранилась. Во сне — не отстранилась. Не встала, не ушла, не сказала “нет”. Она потянулась к нему.       Ирина трёт виски и пытается сфокусироваться на картине, висящей на противоположной стене. Выцветшая репродукция “Лунной ночи над Босфором”.       — Сумасшествие какое-то, — шепчет она в темноту.       Она не знает, кому это адресовано — себе, Высокову… Или им обоим.       Ложится обратно, свернувшись клубком, натягивает одеяло до подбородка.       “Ты уже нарушила, Ира. Ты уже с ним. Даже если он женат. Даже если он не твой. Ты — с ним”.       Солнце лезет в окно, наглое, яркое, не спрашивает разрешения. Ира щурится, натягивает одеяло на голову, но сон уже ушёл — не вернуть.       Она лежит, смотрит в потолок. Голова тяжёлая, глаза слипаются, на щеке — отпечаток подушки, а в груди — след от сна.       “У меня табу на женатых”.       Она усмехается — горько, одними уголками губ.       — Какое табу? — говорит она вслух пустой комнате. — Ты уже всё решила. Ещё тогда, на берегу. А, может, ещё раньше, когда вытаскивала его из гаража Ким…       Вода в душе бодрит, но Шумская стоит под ледяными струями, не двигаясь и не охая. После такой тяжёлой ночи – это то, что необходимо.       Надевает привычный костюм, придирчиво оглядывает себя в зеркале: чуть опухшие глаза, поджатые губы…       — Ты встретишь его сегодня, — говорит она своему отражению. — И сделаешь вид, что ничего не произошло. Как всегда.       Отражение молча соглашается.       Небо на востоке только начинает светлеть — бледная, робкая полоска над морем, всё остальное ещё в сером, тяжёлом, липком сне, который давит на плечи. Воздух холодный, сырой, пахнет мокрым песком и уходящей ночью.       Шумская закидывает сумку на заднее сиденье, садится за руль. Ключ в замке зажигания — но она не заводит. Сидит, смотрит на домик через зеркало заднего вида. На тёмное окно, за которым она спала. На веранду, где деревянные перила помнят тепло солнечного дня и былого счастья.       В стороне, среди кустов акации из полутьмы выдвигается мужская фигура. Петрович идёт от своей калитки, не спеша, переваливаясь. На нём старая телогрейка поверх ночной рубашки, на ногах — незастёгнутые резиновые сапоги. Он щурится от ветра, но не кутается — привык.       Ира опускает стекло. Утренний воздух врывается в салон — холодный, солёный, с привкусом водорослей и морской свежести.       — Раненько ты, — говорит старик хрипло, останавливаясь у машины. — Небось, и не спала почти?       — Спала, — врёт Ира. И чувствует, как горло сжимается от этой лжи.       Петрович смотрит на неё долго, внимательно: на её бледное лицо с красными глазами, на строгий костюм, на пальцы, сжимающие руль так, что побелели костяшки.       — Врёшь, — усмехается он. — Ну да ладно. Не моё дело.       Он молчит. Смотрит на море — там полоска рассвета становится шире, розовеет, наливается теплом. Ветер доносит запах мокрой травы и нагревающегося песка.       — Знаешь, как говорят опытные рыбаки, — говорит он негромко, будто про себя. — “В море не заходят дважды”. Не потому, что не делают попыток, а потому, что вода каждый раз разная. И ты — каждый раз разный.       Ира слушает краем уха. Внутри — всё ещё тот сон. Пальцы Андрея, путающиеся в её волосах, его голос…       — Логично, — соглашается она, чтобы не молчать.       — Логично, — Петрович пожимает плечами, телогрейка шуршит. — Рыбачат в любую погоду. И если им нужна рыба, снова выходят в море. Не думают: “А вдруг не поймаю?”. Выходят. И ловят.       Он замолкает. Ира смотрит на его морщинистый взгляд, устремленный в морскую даль, чуть расслабляет руки на руле и думает, что нужно будет ярче накраситься перед въездом в город.       — Бояться — не стыдно, — продолжает старик, поправляя воротник телогрейки, зябко ёжится, хотя ветер уже не холодный. — Стыдно не выходить из гавани. А потом жалеть, что рыба уплыла.       Он отходит от машины, шаркая резиновыми сапогами по мокрому песку. Песок хрустит под подошвами — мелко, противно, навязчиво. На полпути оборачивается:       — Приезжай в любое время. Даже случайно.       Петрович идёт к себе, уже не оглядываясь. Телогрейка хлопает по ветру, сапоги чавкают по сырой земле. Ира смотрит ему вслед, пока он не скрывается за калиткой.       Потом переводит взгляд на домик. На тёмные окна. На веранду, где они сидели вечером — она и Петрович. Где стоял поднос с вином и персиками.       “Выходят. И ловят”.       Она заводит машину. Двигатель вздрагивает, оживает, урчит ровно, убаюкивающе.       Шумская выезжает из посёлка, когда солнце ещё не показалось из-за горизонта. Дорога пустая — только она, только фары, выхватывающие из темноты мокрый асфальт и придорожные кусты. В салоне пахнет пылью и её собственным страхом — острым, металлическим, как привкус крови во рту.       Ирина жмёт на газ. Город, работа, Андрей — всё это ждёт её там, впереди.       Она не знает, что скажет, когда увидит доктора. Не знает, как посмотрит. Не знает, сможет ли сделать вид, что ничего не было.       Знает только одно: она уже нарушила все свои правила. Осталось только одно — выйти в море.