Смотри мне в глаза, пока не сдохнешь

***

Сынмин очнулся на чужой кровати. Черные шелковые простыни пахли дождем, мужским парфюмом и железом. Комната была огромной, в готическом стиле — тяжелые гардины, камин с тлеющими углями, хрустальная люстра. Сквозь высокие окна пробивался серый, мертвенный рассвет. — Ты спал почти двадцать часов, — Бан Чан сидел в массивном кресле у камина, лениво крутя в пальцах длинный серебряный стилет. — Я думал, твое человеческое сердечко не выдержит перегрузки. — Ты... убил того волка? — прошептал Сынмин, садясь на кровати. Толстовка исчезла, на нем была только тонкая белая футболка, и он чувствовал себя уязвимо-голым. — Он был охотником, — Чан поднялся и плавно, как хищник, приблизился к кровати. — Они все охотятся на меня. Но тебя я не трону. — Почему? — выдохнул Сынмин. Чан наклонился, взял его за подбородок — настойчиво, но не больно. Их лица разделяли миллиметры. — Потому что ты не боишься. Ты чувствуешь меня. Ты хочешь этого. — он усмехнулся, и его клыки сверкнули в полумраке. — Я читаю людей, Сынмин. А ты — редкий урод. Ты возбужден. Сынмин и правда не боялся. Его сердце колотилось, но это был чистый, дикий адреналин и животная потребность прикоснуться. — Дотронься до меня, — разрешил Чан, будто прочитав его мысли. Сынмин протянул руку и провел пальцами по его напряженному предплечью, по татуировке в виде дракона, уходящей под рукав. Кожа была обжигающе-холодной. Но когда Сынмин коснулся его губ, Чан обжег его поцелуем. Грубо, без предупреждения, с властью и напором, от которого у Сынмина закружилась голова. Во рту металлический привкус крови — его собственной, от укушенной губы. — Запомни это, — прорычал Чан, отстраняясь. Его глаза снова зажглись белым. — Потому что на закате я выведу тебя в поле. И они придут за тобой, как за наживкой. Ты будешь моей приманкой. Сынмин облизал разбитую губу. Все его тело горело, требуя продолжения. Он влип. Влип в это безумие, в этого монстра, и плевать ему было на последствия