Падение в бездну

Итан метался между сном и явью, не в силах вырваться из цепкого холода и смутной боли, разлитой по всему телу. Его сознание то прояснялось, то снова туманилось, а образы хаотично переплетались, не позволяя отличить галлюцинации от воспоминаний. Безграничное одиночество и беспомощность заставляли его сжаться в комок, но руки и ноги были скованы ледяными цепями. Внезапный резкий лязг заставил его затуманенный разум вздрогнуть и окончательно прийти в себя. В полумраке подземной усыпальницы царила мертвая тишина, однако чувства Итана обострились в разы по сравнению с прежними. Даже легкая близорукость исчезла. Теперь он мог отчетливо разглядеть на потолке странный, сложный символ из множества углов и кривых линий, напоминающий две перекрещенные пятиконечные звезды. Этот знак дышал глубокой тьмой и злом, холодно взирая на Итана с высоты. Ему показалось, что символ смутно знаком, будто он уже где-то его видел. Он уловил в воздухе знакомый, едва уловимый горьковатый аромат сандала и услышал едва различимый стук сердца. В помещении остались только они с Танисиэлем. Слегка повернув голову, он увидел сидящего рядом в кресле жреца — тот замер с плотно закрытыми глазами, его лицо было мертвенно-бледным. Сердце Итана затапливала подступающая скорбь и… разочарование. Теперь он наконец узнал причину, по которой жрец приблизился к нему. Он постоянно твердил себе, что ему все равно, и думал, что даже если его используют, в этом нет ничего страшного — ведь надежда всегда лучше пустоты. Но когда он понял, что Танисиэль — всего лишь еще одна прекрасная ловушка, устроенная в его жизни, а вся его помощь и защита были нужны лишь для того, чтобы в итоге привезти его на планету Ева, помочь пережить период созревания и провести этот их ритуал нисхождения бога… его и без того почерневшее сердце отчетливо и остро пронзила боль. Неужели он родился лишь ради одной-единственной цели, и все его попытки жить дальше — к лучшему или к худшему — были абсолютно бессмысленны? Все люди вокруг него были расставлены непреодолимой силой, которая вела его к единственному финалу. Принять Ядро Вселенной… Итан не понимал, что именно имел в виду черный человек, раз за разом требуя от него согласия, но смутно ощущал, что едва он примет это, как потеряет последнее, что у него оставалось — крупицы человеческого разума. Никого не заботило, исчезнет ли после этого человек по имени Итан, и никто даже не узнает, что он когда-то существовал. Поистине… совершенно бессмысленная жизнь. Итан попытался открыть рот. Он прекрасно знал, что о подобных вещах лучше не спрашивать, ведь ответ не принесет ничего хорошего, но все равно хотел прояснить это до конца. — Почему… выбрали меня? — голос Итана был слабым и сухим, казалось, каждое слово давалось ему с огромным трудом. Танисиэль медленно открыл глаза. В его серебристо-серых зрачках плясали тусклые огоньки свечей, а во взгляде читалась редкая для него усталость. — Потому что такова моя задача… отыскать избранника бога и защитить его. — Значит, то, что ты ложился со мной в постель — это тоже часть твоей задачи? — Итан усмехнулся. В этой усмешке сквозила явная издёвка, но прозвучала она горько и бессильно. Танисиэль почувствовал, как в груди медленно разливается тупая, сухая боль. Казалось, кто-то обмотал его сердце тонкой заржавевшей проволокой и теперь не спеша затягивал её. Он не мог до конца понять, было ли это его собственное ощущение или же боль, которую транслировал ему Итан. В памяти жреца всплыло воспоминание об их первой встрече. Холодный свет человеческого космического корабля, безликая темная толпа нелюдей перед ним. На самом деле тогда он первым делом заметил Сэмюэла, а Итана, разговаривавшего с тем, разглядел лишь попутно. В тот момент он и представить не мог, что его будущая жизнь окажется намертво связана с этим робким, невзрачным с виду человеком. Не дождавшись ответа, Итан упрямо уставился на жреца и продолжил спрашивать: — Неужели ты не считаешь, что должен мне всё объяснить? Ты ведь с самого начала прилетел на Землю именно ради меня, верно? — Нет… — Танисиэль мягко закрыл глаза, и его сознание унеслось вглубь далеких воспоминаний. — Поначалу я не знал, кого именно должен искать. Мой отец подхватил странную, неизлечимую болезнь, с которой никто не мог совладать. Единственной надеждой на спасение оставалось яйцо Бога Порядка. Но прикасаться к нему позволялось только жрецам, причем его строго запрещалось использовать для каких-либо действий, нарушающих естественный ход вещей или обращающих вспять жизнь и смерть. В вере Бога Порядка считалось, что подобные поступки ослабляют его силу и навлекают божественный гнев. У меня не было иного выхода, кроме как самому стать жрецом. Я за кратчайшие сроки обучился методам контроля над яйцом Бога Порядка, а затем выкрал его, чтобы спасти отца. Но, как ты понимаешь, я потерпел неудачу. Было поздно, он оказался слишком близок к смерти. Даже яйцо Бога Порядка не смогло вернуть в рамки гармонии полностью погрузившиеся в хаос системы его организма. К тому моменту отец иссох и напоминал живой скелет: все волосы у него выпали, кожа сморщилась, будто от долгого пребывания в воде, глаза помутнели и пожелтели, а третий глаз и вовсе ослеп. Он дышал с таким колоссальным трудом, словно каждый вдох причинял ему невыносимую муку, но при этом был ценен как последний. Он безумно боялся. И хотя отец уже не мог говорить, я отчетливо воспринимал, насколько силен был его ужас. Можешь ли ты вообразить? Существо, которое всю мою жизнь казалось невероятно могущественным, тогда было абсолютно беспомощным. И никто — ни человек, ни бог — не мог ему помочь. И тогда я подумал. Если Бог Порядка отказывается помочь мне, то как насчет Бога Хаоса? В то время я почти ничего не знал о Боге Хаоса — в конце концов, он олицетворял смерть и беспорядок, и я старался держаться от этого подальше. Но когда человек доведен до отчаяния, он действительно готов на всё. Среди всех древних книг и манускриптов, хранившихся в храме, я отыскал рукопись, где описывался способ ментальной связи с Ползучим Хаосом — Ньярлатхотепом. Для этого требовались разложившиеся трупы животных, гнилостные трупные жидкости, ядовитые насекомые и, разумеется, моя собственная кровь. Я растер всё это в кашицу и начертал в комнате отца Знак Врат — тот самый символ, который ты сейчас видишь на потолке. Когда я открыл третий глаз, я увидел его. Там, за окном, посреди застывшего в гробовом молчании мертвого леса, в горной долине высился уродливый и жуткий исполин. На месте его лица шевелилось единственное кроваво-красное щупальце, хаотично разрывающее небесные облака. Он был настолько огромен, что его наверняка можно было разглядеть из любого уголка города Силоан, но… похоже, видел его только я. По крайней мере, я не услышал ни единого испуганного крика. У него не было лица, однако я точно знал, что он пристально смотрит на меня сквозь толщу горных хребтов и прозрачное оконное стекло. А затем он двинулся сюда. Деревья на его пути ломались, трава увядала, все животные в панике разбежались, а в завываниях ветра раздался жуткий, глухой гул. Я смотрел, как он с легкостью перешагивает через горы и приближается к моему поместью. Я мог видеть лишь часть его лика — эта отвратительная багровая плоть заполнила всё окно. От ужаса я рухнул на пол и не мог пошевелиться. Он знал мое имя и знал, зачем я его призвал. Он сказал, что может помочь — временно уберечь тело моего отца и последние искры его жизни от тления, не давая плоти разлагаться дальше. Но за это нужно заплатить цену. Сухие губы Итана слегка приоткрылись, а плечи мелко задрожали: — Цена… заключалась в том, чтобы найти жертву? Танисиэль кивнул: — Он велел мне отыскать избранника. Ведь только тот способен возродить в этом мире Азатота — Ядро Вселенной, и только тогда я смогу по-настоящему воссоединиться с отцом и даже со вторым своим покойным отцом, который привел меня на этот свет. Он пообещал, что в тот миг границы между жизнью и смертью сотрутся, и все потерянные близкие снова соберутся вместе. Он не назвал имени этого избранника, лишь велел мне через тринадцать лет отправиться в самое грязное и хаотичное место на Земле, найти там этого особенного человека и защитить его, гарантируя, что тот беспрепятственно примет всё, что уготовано ему судьбой. Поначалу я думал, что этот человек — Сэмюэл. Мне казалось, что избранник должен стать своего рода живым сосудом для рождения Азатота, а значит, это обязан быть сильный, обладающий несгибаемой волей мужчина. Именно поэтому я появился на грузовой палубе корабля, чтобы помочь вам. До тех пор… пока не обратил внимания на твои необычные зеленые глаза. Тогда-то я и понял, что это знак крови расы Сириус. Итану показалось, что боль в сердце вспыхнула с новой силой, а в горле встал тяжелый ком. Глаза. Всё дело было только в его глазах. Если бы не они, тот, скорее всего, даже не взглянул бы в его сторону. Итан внезапно почувствовал себя круглым дураком. А ведь он до последнего глупо верил, будто Танисиэль прилетел на Землю специально ради него. — Все эти тринадцать лет я непрерывно собирал древние книги и рукописи о Боге Хаоса и теперь знаю, что сириусианцы изначально были потомками Азатота, поэтому у них и есть такие же, как у него, зеленые глаза. Из-за этого казалось более вероятным, что избранником бога окажется кто-то из расы Сириус. Что же касается возрождения бога, то для этого вовсе не обязательно нужен тот способ рождения, который принят в нашей вселенной, так что избранник вполне мог и не быть омегой. Кроме того, твоя необычайная, превосходящая человеческие рамки чувствительность перед лицом Шуб-Ниггурат и, наконец, твой поразительный прыжок — все это еще сильнее убедило меня в том, что именно ты и есть тот, кого я должен найти. Произнеся за один раз слишком много слов, Танисиэль казался смертельно уставшим. И все же он через силу поднялся, подошел к Итану и посмотрел на него со сложным выражением, в котором читались сострадание и сожаление. Их взгляды встретились, но между ними больше не разливалось прежнее тепло. Итану внезапно показалось, что вокруг стало еще холоднее. На этой чужой планете он остался совсем один. — Значит, это место — не могила твоего отца, а моя могила, верно? Танисиэль покачал головой, мягко положил ладонь ему на лоб и медленно открыл свой третий глаз. Итан увидел, как там, на потолке, прямо за Знаком Врат камень словно превратился в стекло. Сквозь расплывчатые фантомные очертания можно было разглядеть лежащего лицом вниз евианца. Все три его глаза были плотно закрыты, кожа высохла, а руки были тонкими и длинными — с первого взгляда он казался настоящей мумией. Но присмотревшись внимательнее, можно было заметить, что его волосы были очень длинными; они спутались вокруг, образуя беспорядочную черную тень. Ногти тоже были длинными и закручивались, словно когти, будто продолжали расти даже после смерти. Итан резко зажмурился, не желая больше видеть это жуткое зрелище. Танисиэль медленно убрал ладонь: — Увидел? — Он еще жив? — Нельзя сказать, что жив, но и не мертв. Скорее… просто спит. — Уж лучше умереть, чем стать таким! — Но он не хотел умирать, а я пообещал ему, что спасу его, чего бы мне это ни стоило, — в голосе Танисиэля звучала застывшая пустота. Когда он согласился на сделку с Ползучим Хаосом, он был слишком молод. Перед лицом ужасающего демонического бога и под давлением скорой смерти отца он слишком быстро на всё согласился. На самом деле за все эти годы он и сам бесчисленное количество раз задавался вопросом, правильным ли был его выбор и не лучше ли было отпустить отца и позволить ему умереть. Но он уже заключил сделку с дьяволом, и если он нарушит уговор сейчас, его ждет финал куда более страшный, чем смерть. Никто не смеет дурачить Бога Обмана. Раз уж он ступил на этот путь, дороги назад нет. — Прости… — Ха-ха-ха… — Итан и сам не знал, насколько жалко звучал его смех, он был едва ли лучше плача. Уставившись в пустоту остекленевшим взглядом, он изо всех сил постарался сказать как можно спокойнее: — Если подумать, тебе не за что просить у меня прощения. Ни к заражению на Красной Земле, ни к нашей ловушке во Второй Вселенной, ни к мутации на Паллесе ты не имеешь прямого отношения. Ты ведь всего лишь защищал меня… чтобы гарантировать, что в итоге я благополучно доберусь до планеты Ева, верно? К тому же ты с самого начала четко дал понять, что между нами лишь взаимное использование. Это я сам… «Это я сам, прекрасно зная, что ты — огонь, всё равно упрямо шел на этот единственный лучик света, желая сгореть в нем». Сердце Танисиэля снова пронзила боль. Итан не закончил фразу, но от этого жрецу стало только тяжелее. Ему вспомнилось, как на Паллесе этот дурак, чтобы защитить его, добровольно бросился в ловушку земной армии; вспомнилось, как на Красной Земле тот украдкой поглядывал на него, но отчаянно пытался этого не показать; вспомнилось, как Итан краснел и паниковал, когда он целовал его тайком; вспомнилось, как в темной пещере среди грязных и зловещих щупалец этот человек тянул к нему руки, глядя на него с безграничным доверием и тоской; вспомнились ночи их близости, когда тот становился таким соблазнительным, каким никогда не бывал в обычные дни… Сам того не замечая, жрец, похоже, стал заботиться об этом с виду ничтожном, но в ключевые моменты способном на поразительные поступки мужчине гораздо сильнее, чем мог себе представить. Ему постепенно полюбилась эта мягкая, робкая улыбка. И все же, раз за разом заглушая колебания и сомнения в собственной душе, он привез его на планету Ева, вынудив лицом к лицу столкнуться с самым главным страхом. Итан с трудом приподнял скованную руку и ухватился за край рукава жреца: — Что… со мной будет? — Жрецы, используя методы, описанные в нескольких собранных нами рукописях, откроют ментальный канал между тобой и Азатотом. Тогда колоссальное сознание Ядра Вселенной хлынет в твой разум, и ты станешь его марионеткой — воплощением Азатота, которое сможет свободно действовать во вселенной Бога Порядка. — А как же… я? — Итан спросил не совсем ясно, но Танисиэль понял, что тот имел в виду. На лице жреца наконец промелькнули паника и боль: — Я... не знаю… Выдержит ли хоть один разум волю Ядра Вселенной? Скорее всего, он просто обратится в прах. Но ведь Итан — сын Ньярлатхотепа. Быть может, ему удастся выстоять, быть может, они разделят одно тело на двоих с Азатотом, а их сознания сольются воедино, образовав совершенно нового Итана. Возможно было абсолютно всё, но Танисиэлю отчего-то было по-настоящему страшно. Он думал, что шел к этому дню долгие годы, но теперь, глядя в полные отчаяния зеленые глаза перед собой, он вдруг почувствовал мимолетное сожаление.