17 танцев любви

Закат над долиной дель Валье догорал так неистово, словно кто-то плеснул на западный край небосвода полную чашу молодого, еще бродящего вина. Багровые, почти кровавые отсветы ложились на тяжелые рамы стрельчатых окон, рассекали паркет спальни длинными косыми полосами и окрашивали разложенное на постели подвенечное платье в цвет свежей раны. Изабелла стояла у стекла, прижавшись лбом к холодному хрусталю. Ей казалось, что этот холод — единственное, что еще удерживает её в сознании. В груди, пониже ребер, ворочался тяжелый, склизкий ком. Двадцать лет. В Севилье и Мадриде девушку её возраста, до сих пор не назвавшую супруга, шепотом именовали «увядшим цветком» — старой девой, чья участь отныне состояла лишь в том, чтобы доживать свой век приживалкой в домах замужних сестер или принять постриг в тихой обители кармелиток. Но у дона Рафаэля дель Валье были иные планы. Его единственная дочь не уйдет в монастырь. Она послужит последним, самым ценным залогом в его бесконечной игре за власть и земельные наделы. — Двадцать лет... — сорвалось с ее губ едва слышным вздохом. Окно мгновенно запотело от ее дыхания, скрыв из виду темнеющие сады и зубчатые очертания далеких гор. — И за каждый из этих лет, моя голубка, господь воздаст тебе сторицей, если ты перестанешь терзать свое бедное сердце, — раздался от двери тихий, чуть надтреснутый голос. Изабелла не обернулась. Она знала этот шаг — мягкий, чуть шаркающий, шорох тяжелой шерстяной юбки и звяканье четок на поясе. Консуэло. Дуэнья, бывшая кормилица, единственная живая душа в этом огромном, выстроенном из серого камня замке, которая видела в Изабелле не продолжение герба дель Валье, а испуганную девочку. Пожилая женщина подошла ближе, ее сухонькая, пахнущая лавандой и сушеными травами рука легла на вздрагивающее плечо воспитанницы. — Отец заходил? — спросила Консуэло. — Он не заходил, — Изабелла наконец повернула голову, и в полумраке комнаты блеснули две влажные дорожки на ее бледных щеках. — Он вынес приговор. Сказал, что у меня есть один час. Один-единственный час, чтобы выбрать одного из тех семнадцати господ, что сейчас съезжаются к нашим воротам. В противном случае... в противном случае завтра на рассвете он сам подпишет брачный контракт с герцогом Морено. — С Морено? — Консуэло перекрестилась, и ее пальцы на мгновение сжали четки так сильно, что костяшки побелели. — Пресвятая дева... Да ведь он же ровесник твоего покойного дедушки! Его пальцы сухи, как пергамент, а в глазах нет ничего, кроме жадности до чужих пастбищ. — Отец говорит, что это выгодно. Что земли Морено граничат с нашими, и этот союз сделает наш род непобедимым на юге, — Изабелла горько усмехнулась, отходя от окна к кровати. Она коснулась пальцами тончайшего брюссельского кружева, украшавшего лиф платья. — Посмотри на это, Консуэло. Какая тонкая работа. Какое изящество. И все ради того, чтобы украсить тушу старого кабана. Как я могу выбрать между ними? Их семнадцать! Семнадцать знатных кавалеров, приславших свои портреты и родословные. И ни одного из них я не знаю. Они смотрят на меня на этих приемах, словно на дорогую китайскую вазу, которую отец выставил на каминную полку. Они прицениваются к ширине моих бедер, к белизне моей кожи, к весу моего приданого. Никто... никто из них не видит во мне человека. Она опустилась на колени прямо перед кроватью, уткнувшись лицом в прохладный шелк покрывала, и плечи ее затряслись в беззвучных рыданиях. Консуэло вздохнула, опустилась рядом, несмотря на боль в старых суставах, и принялась гладить темные, густые волосы девушки, бережно распутывая застрявшие в них жемчужные нити. — Послушай меня, дитя, — тихо заговорила дуэнья, и ее голос зазвучал напевно, как старая кастильская баллада. — Твоя прабабушка, донья Элеонора, чьи глаза ты унаследовала, в свое время оказалась в такой же ловушке. Ее отец, старый граф, привел в залу пятерых знатных грандов и велел выбрать до полуночи. Знаешь, что она сделала? Изабелла чуть приподняла голову, ловя ладонь кормилицы. — Она выбрала мужа не по гербам и не по рекомендательным письмам епископа. Она выбрала его по танцу. В те времена говорили, что пока человек говорит, он может лгать самым искусным образом. Его лицо может быть маской, его манеры — притворством, его слова — сладостным ядом. Но когда звучит музыка и двое сходятся в вихре сарабанды или вольты — тело не умеет лгать. Его движения выдают все тайны души. Консуэло улыбнулась воспоминаниям, ее глаза подернулись дымкой прошлого: — Донья Элеонора рассказывала мне, когда я была еще девчонкой, что когда прадед твой взял ее за руку в первом па, у нее взмокли ладони, а сердце остановилось, словно птица, подстреленная на лету. Она испугалась этого чувства, но пошла за ним. И она оставила нам, женщинам нашего рода, заповедь: «Танцуй с тем, с кем боишься танцевать. Только страх перед силой вспыхнувшего чувства — это единственная правда, которую невозможно подделать». Изабелла замерла. Слова Консуэло упали в ее измученную душу, как искра в сухую солому. Она медленно поднялась на ноги, слезы мгновенно высохли на ее щеках, сменившись лихорадочным, почти безумным блеском в глазах. — Танцуй с тем, с кем боишься... — прошептала она. — Тело не умеет лгать. — Изабелла, девочка моя, что ты задумала? — встревожилась старуха, поднимаясь следом. — Помоги мне одеться, Консуэло. Живее! У нас мало времени. И принеси мне то платье, с багряной лентой на корсаже. Кружева... пусть сегодня кружева будут моей броней. Через полчаса Изабелла стремительно шла по бесконечным галереям поместья. Шорох ее тяжелых юбок испуганно разносился под сводами коридоров. Навстречу ей, чеканя шаг, шел дон Рафаэль дель Валье. Его высокий рост, абсолютно прямая спина и камзол из черного бархата делали его похожим на каменное изваяние, сошедшее с надгробия в фамильном склепе. — Изабелла, — его голос прозвучал сухо и звонко, отразившись от каменных стен. — Гости уже собираются внизу. Почему ты не в своих покоях? Время идет. Я надеюсь, ты приняла разумное решение и готова назвать имя герцога Морено, чтобы мы могли покончить с этой формальностью до полуночи. Девушка остановилась в трех шагах от отца. Она чувствовала, как внутри нее все дрожит, но внешне оставалась неподвижной, как мраморная статуя. — Я не выйду к гостям с объявлением, отец, — твердо произнесла она. Глаза дона Рафаэля сузились, превратившись в две холодные щели. Под его левым глазом дернулась мелкая жилка. — Что это значит? Ты смеешь перечить мне теперь, когда вся знать провинции собралась под моей крышей? — Я выйду к ним с условием, — Изабелла сделала шаг вперед, не опуская взгляда перед его леденящим взором. — Я станцую с каждым из семнадцати кавалеров, приславших свои предложения. По очереди. Каждый танец будет длиться ровно до тех пор, пока музыканты не закончат последнюю ноту. И только после того, как отзвучит семнадцатый танец, я назову имя своего супруга. Если же кто-то из них откажется принять мой вызов и вступить в этот танец — его имя будет вычеркнуто из списка навсегда. Дон Рафаэль молчал несколько секунд. Тишина в коридоре стала настолько плотной, что казалось, ее можно было резать ножом. Затем его лицо исказилось от гнева, он шагнул к дочери, угрожающе подняв руку: — Ты безумна! Ты хочешь улестить свою гордыню и устроила из священного таинства брака балаган для площадных комедиантов! Герцог Морено не станет скакать перед тобой, как молодой козлик, ради твоих капризов! — Тогда герцог Морено не получит ни меня, ни моих земель, — Изабелла даже не вздрогнула. — Скандал от разорванной помолвки, о которой уже шепчутся все ваши вассалы, нанесет вашему имени куда больший урон, чем невинная прихоть молодой невесты, пожелавшей узнать своих суженых в танце. Выбирайте, отец. Или мой танец — или я объявлю всем гостям, что ухожу в монастырь Святой Клары, и вы не получите ни единого реала от сделки с Морено. Дон Рафаэль тяжело дышал, его пальцы, украшенные массивными перстнями, сжались в кулаки. Он понимал, что дочь загнала его в угол. В ее глазах горело то же упрямство дель Валье, которое когда-то помогло их предкам отстоять эти земли у мавров. — Хорошо, — процедил он сквозь зубы, и этот звук был подобен скрежету железа по камню. — Пусть будет так. Но помни, глупая девчонка: ты проиграешь сама себе. — процедил он, и на мгновение в его глазах мелькнула тень той же тоски, что Изабелла видела на портрете своей покойной матери. Но он тут же погасил ее, снова став каменным. Он круто повернулся на каблуках и зашагал прочь, бросив на ходу: — Приведи себя в порядок. Твой фарс начинается через десять минут. Двери бального зала распахнулись, и поток света, тепла и разноголосого гомона хлынул навстречу Изабелле. Зал поместья дель Валье был великолепен и ужасен одновременно. Огромные хрустальные люстры, в которых горели сотни восковых свечей, заливали золотом паркет, натертый до зеркального блеска. Вдоль стен, украшенных гобеленами с изображениями сцен охоты и сражений, теснилась нарядно одетая толпа. Женщины в шелках и парче прикрывали лица веерами, перешептываясь и бросая любопытные взгляды на пустующее возвышение в конце залы. Мужчины в расшитых колетах придерживали эфесы шпаг, тихо обсуждая последние политические новости из столицы. Когда мажордом трижды ударил своим тяжелым жезлом о пол, гул мгновенно затих. — Донья Изабелла дель Валье! — провозгласил громоподобный голос. Изабелла медленно пошла вниз по широкой мраморной лестнице. Каждый шаг давался ей с трудом, словно к ее туфлям были привязаны свинцовые гири. Но она держала голову высоко, а ее багряная лента на груди казалась вызовом всему этому чинному, пахнущему духами и пудрой собранию. У подножия лестницы, выстроившись в идеальную линию, стояли семнадцать претендентов на ее руку. Ее взгляд скользнул по первому флангу. Дон Морено... Старик действительно выглядел жалко в своем непомерно дорогом, расшитом золотом колете, который висел на его усыхающем теле, как на вешалке. На его губах блуждала масляная, уверенная улыбка хищника, который точно знает, что добыча никуда не денется. Рядом с ним стоял маркиз дель Рио — молодой, невероятно красивый, но его надменное лицо выражало крайнюю степень скуки, а пальцы лениво поигрывали кружевным платком. Вот дон Карлос — широкоплечий, с лицом, изрезанным морщинами, похож на старого солдата. Рядом с ним барон Вильянуэва нервно теребит струны лютни, явно собираясь исполнить ей сонет собственного сочинения. А в углу, прячась за колонной, стоит юный Эстебан и смотрит не на нее, а в окно — туда, где в саду мелькает фигура дочери винодела. Изабелла продолжала идти вдоль линии, кивая каждому, но ее сердце оставалось холодным. И вдруг в самом конце этого парада тщеславия и богатства ее взгляд споткнулся. Он стоял чуть поодаль от остальных, словно не желал иметь ничего общего с этой ярмаркой невест. На нем не было ни золотого шитья, ни фамильных гербов — лишь простой, безукоризненно скроенный камзол из темного, почти черного сукна, застегнутый на все пуговицы. Лицо незнакомца было обветренным, с легкой, едва заметной тенью темной щетины на волевом подбородке, что резко контрастировало с вылощенными физиономиями придворных франтов. Но самым удивительным были его глаза — глубокие, темные, в которых плясали странные, насмешливые искры. Он не рассматривал ее платье, не оценивал ее фигуру. Он смотрел прямо в ее глаза, словно пытался прочесть скрытую там тайну. «Кто это? — пронеслось в голове Изабеллы. — Его нет в списках отца. Его лицо... я никогда не видела его прежде». Мажордом снова ударил жезлом: — Объявляется начало великого Танца Семнадцати! Кавалеры приглашают донью Изабеллу по старшинству родов! Дон Альфонсо, герцог Морено! Старый герцог с торжествующим видом сделал шаг вперед, его сухая рука, украшенная огромным изумрудом, потянулась к Изабелле. Девушка застыла, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Ей казалось, что если эти холодные пальцы коснутся ее кожи, она закричит. Но не успел Морено сделать и второго шага, как темная фигура из конца шеренги плавно и бесшумно скользнула вперед. Незнакомец в черном камзоле вырос прямо перед Изабеллой, заслонив собой старого герцога. Это было сделано так быстро и естественно, что зал охнул, а музыканты на хорах на мгновение сбились с ритма. — Что за дерзость?! — вскричал Морено, его лицо пошло багровыми пятнами. — Кто впустил сюда этого оборванца?! Стража! Отец Изабеллы, дон Рафаэль, привстал со своего кресла-трона, его пальцы судорожно сжали резные деревянные подлокотники так, что послышался легкий треск. Герцог Морено схватился за эфес шпаги, но его трясущиеся пальцы не могли вытащить клинок из ножен. Старость — вот его настоящий враг. Маркиз дель Рио презрительно скривил губы и что-то шепнул своему соседу, явно насмехаясь над выскочкой. А граф Эстебан, наоборот, смотрел на незнакомца с восторгом, словно увидел героя из рыцарских баллад. Незнакомец даже не обернулся на крики. Он стоял перед Изабеллой, слегка склонив голову в полупоклоне. Его движения были исполнены хищной, звериной грации. Он протянул ей свою ладонь — широкую, сильную, с тонкими шрамами у основания пальцев, совсем не похожую на изнеженные руки кавалеров. Музыка в зале внезапно смолкла. Скрипки затихли, замерли флейты. В наступившей звенящей тишине был слышен только треск свечей. Незнакомец чуть наклонился к Изабелле. Его голос, бархатистый, низкий, прозвучал так тихо, что его могла услышать только она одна: — Я не претендую на вашу руку, сеньорита. И у меня нет земель, которые могли бы поспорить с владениями этих господ. Но я хочу быть вашим первым танцем. Потому что... грязные, покрытые могильной пылью руки герцога Морено не заслуживают того, чтобы прикасаться к вашему чистому кружеву. Изабелла смотрела в его темные глаза. В них не было почтения, не было страха перед ее отцом или стражей. В них была только опасная, манящая глубина. И в этот момент она почувствовала это. Ее ладони мгновенно стали влажными. Сердце в груди совершило безумный кувырок и на мгновение полностью остановилось, забыв, как нужно дышать. Точь-в-точь как в старой легенде, которую рассказывала Консуэло. Это был не покой, не радость — это был чистый, первобытный страх перед силой того, что сейчас рождалось между ними. «Танцуй с тем, с кем боишься...» — прошептал внутренний голос. Медленно, преодолевая сопротивление собственного разума, Изабелла подняла руку и вложила свои пальцы в его широкую, теплую ладонь. Его пальцы сомкнулись вокруг ее запястья. Кожу обожгло сухим жаром, по позвоночнику пробежала такая острая дрожь, что Изабелла едва удержалась на ногах. В горле пересохло, а внизу живота разлилось странное, пугающее тепло, которого она никогда не чувствовала ни с одним из семнадцати. Она поняла, что пропала. С первой же секунды этого танца. В тот же миг оркестр на хорах, повинуясь какому-то безумному порыву дирижера, грянул вальс — стремительный, страстный, ломающий все строгие правила придворного этикета. Изабелла сделала первый шаг навстречу незнакомцу, отдаваясь вихрю музыки и его сильных рук. Когда он притянул ее в первый поворот, она уловила запах — горький, терпкий, пахнущий морем, полынью и порохом. Так пахнет свобода. И опасность. В ее голове, заглушая гул возмущенной толпы и яростный шепот отца, билась одна-единственная мысль: «Он не из списка. Кто он такой? И почему... почему я чувствую себя живой только сейчас?» Что-то подсказывало ей: этот танец станет для нее либо спасением, либо гибелью. Иного не дано.