My Roman Impire.

Тишина студии, обычно приносящая Чану долгожданное умиротворение, превратилась в его персональную камеру пыток, где каждый звук синтезатора отдавался гулким эхом пустоты. Хёнджин улетел в Рим, и вместе с ним, казалось, из жизни Чана выкачали весь кислород, оставив лишь остов их общей реальности, который без своего главного эстетического центра начал стремительно терять четкие очертания. Чан сидел перед мониторами, бесконечно переключая дорожки, но даже самые сложные биты, над которыми он бился неделями, теперь казались ему плоскими, фальшивыми, лишенными души, которую он, как выяснилось, неосознанно черпал из одного лишь присутствия Хёнджина. Он смотрел на свои руки и ловил себя на мысли, что они всё еще помнят изгиб чужой талии, тепло кожи и то, как Хёнджин вздрагивал под его пальцами. Это не было «просто сексом», как они пытались убедить себя в своих циничных договорах; это была самая настоящая, разрушительная одержимость, превратившая Хёнджина в его личную «Римскую империю» — неисчерпаемую, величественную и невыносимо далекую. Чан мучительно осознавал, что его недавняя ярость, его холодность и те болезненные вспышки гнева, которыми он пытался отгородиться от младшего, были лишь защитной реакцией, попыткой замуровать собственное сердце под слоями профессионализма и лидерского долга. Он боялся этой любви — она казалась ему опасным вирусом, способным уничтожить то, что они строили годами, превращая их братские узы в нечто постыдное, запретное, что могло бы разрушить Stray Kids в одночасье. В их системе координат, где каждый был «семьей», где каждый был «братом», подобное чувство ощущалось как предательство самой сути их существования. Однако теперь, в тишине этой проклятой студии, Чан признался себе в том, от чего бежал так долго: он не просто любил Хёнджина — он зависел от него так же сильно, как от воздуха, и этот факт пугал его до дрожи в коленях, заставляя чувствовать себя мальчишкой, который впервые столкнулся с силой, неподвластной его контролю. Внезапная дверь студии приоткрылась, и на пороге, заслоняя собой тусклый свет коридора, возник Минхо. В руках он держал камеру, а на лице играла та самая полуулыбка, которая всегда означала, что он увидел нечто, не предназначенное для посторонних глаз. Минхо с Сынмином и Чонином в соседней комнате заканчивали съемку очередного рачавлога, и, судя по всему, Минхо решил сделать небольшой перерыв, чтобы «проверить», как справляется их лидер, оставшийся в одиночестве в самый разгар камбэка. Чан вздрогнул, инстинктивно закрывая окно программы, где он тщетно пытался набросать мелодию, и поспешно пригладил свои вечно взъерошенные волосы, стараясь придать лицу максимально деловое выражение. — Минхо-я, ты чего здесь? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя сердце продолжало предательски биться где-то в горле. Минхо не ответил сразу. Он медленно прошел в центр студии, оглядывая беспорядок из проводов, полупустых чашек с кофе и ноутбуков, и, наконец, присел на край дивана, не сводя с Чана внимательного, сканирующего взгляда. — Скучно стало, — протянул Минхо, лениво разглядывая Чана. — А еще я решил, что тебе пора перестать строить из себя святого мученика, который тянет на себе весь мир, забывая о том, что у него самого внутри происходит. Я знаю, Чан. Я знаю, что между вами с Хёнджином. Чан замер, словно его парализовало током. Воздух в студии мгновенно стал разреженным, невозможным для дыхания. Он попытался выдавить из себя небрежное «О чем ты?», но губы не слушались, а в голове вертелась лишь одна мысль: кто? Как? Когда? — Не пытайся играть в дурачка, это выглядит жалко, — продолжил Минхо, его голос стал жестким, лишенным привычной игривости. — Вы думаете, что вы мастера маскировки? Вы маскируетесь хуже, чем Сынмин, когда пытается скрыть свои хитрости. Я знаю о Риме, я знаю обо всем, что творилось до того, как Хёнджин улетел. Ваши «связи», ваше напряжение, эта холодная война... это видно за версту. Чан почувствовал, как кровь прилила к лицу, а в висках запульсировала острая, колючая стыдоба. Он чувствовал себя разоблаченным ребенком, пойманным с поличным, и каждое слово Минхо звучало как приговор. — Это... это просто... — начал он оправдываться, но замолчал, понимая, что любые аргументы сейчас звучат как попытка оправдать неизбежное. — Хёнджин рассказал? Это он тебе признался? Минхо кивнул, его выражение лица стало чуть более мягким, но в нем все еще читалась та самая правда, от которой Чан пытался спрятаться. — Да, он рассказал. Ему было чертовски тяжело, Чан. Он раздавлен, он боится, что мы все отвернемся от него, что мы назовем его извращенцем или предателем нашей дружбы. Он любит тебя до безумия, а ты... ты просто сбежал от этого в свою работу, заставляя его страдать. Чан закрыл глаза, чувствуя, как внутри него рушится последний оплот его самообладания. Горькое осознание того, что Хёнджин был вынужден нести этот груз в одиночку, до тех пор пока не сломался, ударило сильнее, чем любая критика. — Я не убегал, — наконец произнес Чан, и в его голосе прозвучала надломленная искренность, на которую он никогда бы не решился в присутствии всей группы. — Я просто... я просто не знал, как с этим жить. Как смотреть на остальных, как смотреть на него, зная, что я чувствую то, что официально не должно существовать в нашем мире. Я люблю его, Минхо. Но эта любовь кажется мне чем-то, что может сжечь нас всех дотла. Минхо вздохнул, в нëм было столько мудрости, сколько Чан никак не ожидал от своего друга в такой момент. — Ты идиот, Чан, — сказал Минхо, но в этом не было злости. — Вы оба идиоты. Вы думаете, что ваша любовь — это разрушение, хотя на самом деле разрушает вас именно попытка сделать вид, что ее не существует. Ты должен был понять это первым. Если вы будете счастливы, группа от этого не пострадает. А если вы продолжите играть в эту игру с чувствами, вы уничтожите всё, чего добились. Что ты собираешься делать, когда он вернется из Рима? Чан долго смотрел на свои руки, а затем снова перевел взгляд на Минхо, и в его глазах, впервые за долгое время, промелькнула решимость. — Я не знаю, — честно ответил он. — Но я знаю, что больше не могу притворяться, что он для меня никто. Я не могу просто так отпустить его, даже если это стоит мне всего. Минхо встал, похлопал Чана по плечу — коротко и ободряюще — и направился к выходу из студии. — Тогда, хён, сделай что-нибудь, чтобы исправить то, что наворотил. Потому что смотреть на то, как вы двое медленно умираете внутри, поверь мне, гораздо сложнее, чем принять тот факт, что наш лидер влюбился в главного танцора группы. И да, я не скажу остальным. Это пока останется между нами. Но не затягивай. Когда Минхо вышел, Чан остался в тишине, но эта пустота больше не казалась ему давящей. Он включил микрофон, взял в руки гитару и начал играть — неуверенно, сбиваясь, но в каждом аккорде теперь слышалась не фальшь, а то самое чувство, которое он так долго прятал. Рим был далеко, но Хёнджин теперь стал для него не проклятием, а единственным путем к спасению, и Чан понял: завтрашний день должен начаться не с нового бита, а с искреннего разговора, который вернет им право на жизнь, выходящую за рамки их идеальных, отрепетированных образов.

***

Рим встретил Чана не теплым дыханием средиземноморского вечера, а удушающим, почти осязаемым маревом из смеси запахов эспрессо, горячего камня и дорогого парфюма, которое на фоне его внутреннего хаоса казалось насмешкой. Он был похож на тень самого себя: черная куртка-бомбер, низко надвинутая кепка и темные очки, которые в полумраке выглядели абсурдно, но служили единственным щитом между ним и миром, который он только что предал ради одного-единственного человека. Путь до закрытого особняка, где проходило мероприятие Versace, был размытым пятном, а каждый шаг по мостовой отдавался в висках пульсирующей болью, словно его собственный пульс выбивал ритм SOS. Когда охранник на входе, преградив путь широким плечом, потребовал приглашение, Чан не стал спорить или ссылаться на статус; он просто схватил парня за рукав пиджака, и в его глазах, скрытых за стеклами очков, читалось нечто настолько пугающее и безумное, что мужчина на секунду опешил. — Я Бан Чан, из Stray Kids, я приехал к Хван Хëнджину, мне нужно зайти, сейчас же, — прохрипел он, и эта решимость, граничащая с фанатизмом, пробила броню охраны быстрее, чем любые объяснения. Внутри царила атмосфера, которую Хёнджин любил и которая сейчас вызывала у Чана приступ физической тошноты: приглушенный свет, звон хрусталя, смех, льющийся как игристое вино, и этот бесконечный поток безупречно одетых людей, среди которых его взгляд, как натянутая пружина, метался в поисках цели. Он увидел его почти сразу — в самом центре зала, под потоком золотистого света, Хёнджин выглядел так, будто сошел с полотен великих мастеров эпохи Возрождения. На нем был костюм, цвета вина, идеально подчеркивающий изящество его стана. Хёнджин смеялся, наклонив голову к какой-то девушке, и эта беззаботность, это право быть счастливым без Чана, ударило последнего под дых сильнее, чем любой профессиональный провал. Чан не помнил, как прошел сквозь толпу; он лишь чувствовал, как внутри него закипает первобытный, ослепляющий гнев, не имеющий ничего общего с их выверенным образом «идеальных коллег». Он перехватил запястье Хёнджина, и тот вздрогнул, его тело инстинктивно напряглось, но, узнав Чана, он на секунду застыл, не веря своим глазам. Чан не сказал ни слова; его хватка была железной, почти болезненной, он просто вытянул Хёнджина из этого круга света, игнорируя недоуменные взгляды гостей и шепотки, которые, подобно ядовитому плющу, начинали обвивать их спины. Когда они оказались на улице, в тени колоннады, Хёнджин наконец вырвался, и его лицо, обычно такое пластичное и манящее, исказилось от нескрываемой ярости. — Ты с ума сошел, Чан?! Ты понимаешь, что ты сейчас сделал? — Хёнджин кричал, и в его голосе, эхом разлетавшемся по тихой римской улочке, слышалось не просто возмущение, а страх за то, что их хрупкий мир рухнет под тяжестью этого безумного поступка. — Ты хоть представляешь, какой скандал сейчас разразится? Завтра все таблоиды будут пестреть заголовками о том, как лидер Stray Kids ворвался на вечеринку, чтобы устроить сцену! Ты вообще о чем-то думаешь?! Чан, не отвечая, буквально втолкнул Хёнджина в арендованную машину и с рывком рванул с места, едва не задев припаркованный скутер. В салоне было тесно и душно, а воздух, пропитанный ароматом кожи, казался заряженным электричеством, которое вот-вот должно было сдетонировать. Он закрыл всё двери на ключ и выехал на дорогу. — Я прилетел к Fendi, — процедил Чан, но ложь была такой неубедительной, что он сам поморщился, сбрасывая маску. — Да какая, к черту, разница? Я был в студии, я пытался работать, но я не мог. Я просто вспомнил, что ты здесь, в этом городе, один, и я понял, что если не приеду сейчас, я просто сойду с ума. — И с чего это вдруг «вспомнил»? — Хёнджин язвительно рассмеялся, хотя его пальцы, сцепленные в замок, дрожали так сильно, что он был вынужден прижать их к груди. — Мы неделями не общались, мы сделали вид, что ничего не было, и ты хочешь сказать, что этот приступ ностальгии — это нормально? Ты ведешь себя как безумец, Чан. Машина резко затормозила на безлюдной парковке, где тусклый свет уличных фонарей падал на лобовое стекло, превращая мир снаружи в нечеткое, дрожащее пятно. Чан развернулся к нему, его дыхание было сбивчивым, а глаза — те самые, в которых всегда горел спокойный огонь — сейчас полыхали яростным, неконтролируемым пламенем. — Я никогда не забывал, Хёнджин! — Чан ударил ладонью по рулю, и этот звук прозвучал как выстрел в тишине. — Ты каждый день у меня в голове, в каждом ритме, который я пишу, в каждом глотке кофе, который я делаю. Я не просто «вспомнил» — я перестал бороться с тем, что ты пропитал меня насквозь. Хёнджин смотрел на него, и в его глазах, всегда таких выразительных, сейчас отражалась не просто ярость, а пугающая, глубокая усталость, как будто он десятилетиями нес на плечах камень, который вот-вот должен был его раздавить. — Ты хоть осознаешь, что ты наделал? — прошептал он, и этот шепот был страшнее любого крика. — Ты прилетел в Рим, чтобы устроить мне сцену, чтобы показать всем, что мы не можем контролировать себя? Это не любовь, Чан, это одержимость. Ты сам говорил, что мы — семья, что мы не должны переходить границы, что мы должны держать дистанцию... Чан рванулся к нему, хватая его за плечи, и в этот момент в его взгляде читалась такая отчаянная, почти детская мольба, что Хёнджин невольно подался вперед, не в силах сопротивляться этому напору. — К черту всё это! — взорвался Чан, и его голос, сорвавшийся на хрип, эхом отдавался в тесном пространстве салона. — Я устал лгать! Я устал притворяться перед камерами, перед парнями, перед тобой! Когда я вижу тебя с кем-то другим внутри меня всё сгорает дотла. Я просыпаюсь в пустой комнате и считаю часы, зная, что мы снова наденем эти гребаные маски и будем делать вид, что мы просто коллеги. Я больше не могу без тебя! Хёнджин молчал, глядя на него, и в этой тишине отчетливо было слышно, как бьются их сердца — два ритма, пытающихся совпасть в этом безумном, неправильном танце. Он смотрел на Чана и видел человека, который был готов сжечь свою империю до основания, лишь бы оказаться в эпицентре этого пожара вместе с ним. В глубине его сознания рождалось понимание: всё, что они называли дружбой, всё, что они называли профессионализмом — это была лишь декорация, скрывающая бездну, в которую они оба, не сговариваясь, решили сделать шаг. — Ты сумасшедший, Бан Чан, — выдохнул Хёнджин, и в его голосе, помимо горечи, звучала нежность, которую он так долго хоронил под слоями обиды. — Ты просто абсолютно, безнадежно сумасшедший. Но скажи мне... почему ты сделал это только сейчас? Почему позволил нам так долго играть в эти игры, прежде чем решился просто приехать? Мы ведь могли все потерять еще несколько месяцев назад. Разве это стоило всех тех бессонных ночей, всех тех слез, которые мы вытерли втихаря, чтобы никто не увидел? Чан не ответил, лишь прижался лбом к его плечу, чувствуя, как его собственные плечи опускаются под тяжестью осознания. Объятия Чана были именно такими, какими Хёнджин помнил их в своих самых сокровенных мечтах — крепкими, надежными и до боли знакомыми, словно сам воздух вокруг них начал меняться, обретая плотность и тепло. Хёнджин замер на короткое мгновение, словно не веря, что этот момент реальности не является продуктом его истощенного воображения, а затем, словно плотина, сдерживающая океан, внутри него что-то дрогнуло. Он прильнул к Чану, вкладывая в это движение всю ту немую мольбу об утешении, которую он носил в себе месяцами, чувствуя, как плечо Чана под его щекой становится единственной точкой опоры в этом враждебном, суетливом мире. — Я так боялся, что мы разрушили всё окончательно, — прошептал Хёнджин, и его голос, охрипший и тихий, вибрировал от сдерживаемого напряжения, пока он сильнее вжимался в темную ткань куртки Чана. — Чанни, я думал, ты меня возненавидел. В какой-то момент мне казалось, что каждое мое движение вызывает у тебя отвращение, что я стал для тебя лишь досадным напоминанием о наших слабостях, и эта мысль была страшнее любого публичного скандала. Я не знал, как выбраться из этого круга, где каждый мой шаг лишь сильнее загонял нас в клетку. Чан, чувствуя, как плечи Хёнджина мелко дрожат, начал медленно, почти гипнотически гладить его по волосам, словно пытаясь выровнять все те ссадины, что они нанесли друг другу своими молчаниями и резкими словами. Он понимал, что сейчас не время для красивых речей, — нужно было просто быть рядом, дать Хёнджину выдохнуть весь тот яд, которым они отравили себя за последние месяцы. Они просидели так довольно долго, находясь в тесном коконе салона автомобиля, где тишина перестала быть враждебной и начала постепенно обретать смысл, заполняясь их дыханием. Постепенно, слово за словом, они начали распутывать тот узел лжи и недосказанности, что душил их: Чан признался в своем страхе перед потерей контроля, в том, как его собственная ревность к несуществующим соперникам превращалась в агрессию, направленную на самого близкого человека. Хёнджин же говорил о своей усталости быть «совершенным» в глазах лидера, о том, как он отчаянно жаждал простого тепла, которое Чан, в своей бесконечной погоне за «правильностью», так неосмотрительно перекрыл. — Прости меня за те слова, — Чан отстранился, чтобы заглянуть Хёнджину в глаза, и в его взгляде читалась такая неприкрытая искренность, что Хёнджин почувствовал, как внутри него теплеет. — Я срывался, потому что не мог найти способ сказать тебе, что я напуган. Я не хотел признавать перед самим собой, что моя привязанность к тебе — это уже давно не просто братство. Мне казалось, что если я признаю это, то я лишусь права быть твоим опорой, что я потеряю тебя как профессионала. Я ошибся, Хёнджин-а. Я совершил самую большую ошибку в своей жизни, решив, что мы можем разделить чувства и работу. Хёнджин слушал его, внимательно разглядывая знакомые черты лица, на которых отражалась каждая капля их общего пройденного пути, и чувствовал, как обида, разъедавшая его изнутри, испаряется, оставляя лишь чистое, спокойное понимание. — Я тоже не святой, Чанни, — отозвался он, чуть улыбнувшись. — Я провоцировал тебя, я играл в эти игры с отстраненностью, потому что мне было больно видеть, как ты закрываешься. Я хотел, чтобы ты просто увидел меня — настоящего, уставшего, растерянного, а не ту картинку, которую мы все показываем фанатам. Мы оба запутались в своих же масках, и это было самое глупое, что мы могли придумать. Давай просто договоримся: больше никаких контрактов, никаких игр в «без чувств», никаких договоров, которые превращают нас в чужих людей. Чан усмехнулся, и в этой улыбке промелькнул тот самый старый, добрый лидер, которого Хёнджин так любил. Он внезапно замолчал, оглядываясь вокруг, и его взгляд зацепился за фасад здания, мимо которого они проезжали и где сейчас остановились. Хёнджин проследил за его взглядом и в следующую секунду его дыхание перехватило: прямо перед ними возвышался тот самый отель, в котором несколько месяцев назад они совершили ту роковую ошибку — переступили черту, с которой начался их путь в бездну недопонимания. — Ты ведь понимаешь, где мы? — тихо спросил Чан, и в его голосе прозвучало странное, почти мистическое осознание того, что судьба иногда имеет пугающее чувство юмора. — Это то самое место. Мы начали здесь всё это с такой катастрофической глупости, что, кажется, единственным логичным выходом будет начать здесь же, но уже совсем по-другому. Давай начнем с чистого листа, здесь, в Риме, где мы были наиболее потеряны. Пусть это место перестанет быть для нас символом нашей вины и станет символом того, что мы смогли выбраться. Хёнджин медленно кивнул, чувствуя, как этот символизм проникает в него, давая долгожданное разрешение на ошибку и право на исправление. — Знаешь, — ответил он, чувствуя, как внутри него впервые за долгое время воцаряется покой, — это, пожалуй, самый безумный план из всех, что ты предлагал. Но я согласен. Давай перепишем эту главу. Чан медленно подался вперед, и в этом движении было больше не той лихорадочной жажды, а глубокого, осознанного желания быть рядом. Хёнджин подался навстречу, закрывая глаза, и их губы наконец встретились в мягком, почти робком поцелуе. Они были взрослыми мужчинами, которые прошли через ад своего собственного эго, и стоя сейчас на этой парковке, в тени отеля, ставшего свидетелем их падения, они чувствовали, как Рим — город вечности — словно дарует им еще один шанс. Хёнджин прижался к нему еще теснее, чувствуя ритм бьющегося сердца Чана, и впервые за долгое время подумал, что, может быть, именно здесь, на этой римской парковке, начинается их настоящая, свободная от масок жизнь. Чан медленно отстранился, сохраняя ту степень близости, при которой можно было рассмотреть каждую черточку на лице Хёнджина, каждую тень от ресниц на его коже. В глазах лидера, обычно сосредоточенных и порой слишком расчетливых, сейчас светилось нечто настолько чистое и незамутненное, что Хёнджин почувствовал, как его собственное сердце пропускает удар, а затем начинает биться в унисон с этим новым, спокойным ритмом. — Я люблю тебя, — произнес Чан. Хёнджин почувствовал, как уголки его губ сами собой поползли вверх, формируя мягкую, искреннюю улыбку. — И я тебя люблю, — ответил он, и в его голосе было столько облегчения, что казалось, будто с его плеч свалился целый мир, еще мгновение назад тянувший его к земле. Они направились в отель, ступая по брусчатке. В том самом номере, где когда-то воздух был пропитан алкогольным дурманом и отчаянием, теперь царила странная, почти священная тишина, нарушаемая лишь звуками города, доносящимися через приоткрытое окно. Они не нуждались в алкоголе, чтобы притупить чувства, и не стремились к сексу, чтобы доказать право на обладание; вместо этого они заварили крепкий кофе, аромат которого медленно заполнял комнату, создавая ощущение домашнего уюта посреди чужого, хоть и прекрасного города. Они сидели рядом на широкой кровати, чувствуя тепло друг друга, просто отдыхая от необходимости постоянно бежать, постоянно соответствовать, постоянно быть кем-то, кроме самих себя. Однако их идиллия, казалось, была лишь островком, окруженным океаном рабочих обязанностей, о чем им тут же напомнил настойчивый, резкий звук вибрирующего телефона, лежащего на тумбочке. Чан посмотрел на экран, где светилось имя менеджера, и на долю секунды его лицо снова стало маской лидера, но он лишь вздохнул и принял вызов, не отпуская руки Хёнджина. — Где ты, Чан? Мы подняли на уши всех, в студии тебя нет, в общежитии тоже, а рейсы... ты что, в Риме? Что ты там вообще забыл, если график расписан по минутам? Почему ты ушел, не сказав ни слова, ты хоть понимаешь, какой хаос ты здесь создаешь? — голос на той стороне был полон недоумения и скрытой угрозы, типичной для людей, привыкших контролировать каждый вдох своих подопечных. Чан слушал это, глядя в потолок, и в его глазах читалась странная отстраненность, словно он говорил с человеком из другой, уже почти забытой жизни. — Я не могу сказать, что именно я здесь делаю, это глубоко личное, — твердо произнес Бан Чан, и в его голосе не было привычных извинений или попыток оправдаться. — Я ценю ваше беспокойство, но я обещаю вернуться к графику и я это сделаю. Мне нужно немного времени, чтобы разобраться с вещами, которые важнее любых съемок, поэтому я прошу вас не задавать лишних вопросов до моего приезда. Он нажал на отбой, не дожидаясь гневных реплик, и просто отбросил телефон, словно этот кусок пластика больше не имел над ним никакой власти. Хёнджин наблюдал за этим с легким оттенком тревоги, глядя на экран, который снова загорелся от входящего сообщения, и внутри него шевельнулся старый, въевшийся в подкорку страх. — Чанни, а что если... что если кто-то на самом деле видел нас? Что если кто-то уже сделал фото, выложил их в сеть, и к тому времени, как мы приземлимся в Сеуле, нас будет ждать ад? — Хёнджин слегка наклонил голову, рассматривая профиль Чана, в котором сейчас не было и тени той былой жесткости, что пугала его раньше. Чан повернулся к нему, протянул руку и аккуратно убрал выбившуюся прядь с лица Хёнджина, задержав ладонь на его щеке. — Знаешь, мне уже плевать, — сказал Чан, и в его голосе звучала пугающая, но такая приятная решимость. — Пусть пишут, пусть судачат, пусть рушат всё, что мы строили. Главное — это то, что ты сейчас рядом со мной, что мы больше не притворяемся, что мы чужие. Если это наш последний день в индустрии, я готов прожить его именно так, без масок и без страха. Хёнджин прижался щекой к его ладони, чувствуя, как внутри него растекается покой, который не купишь ни за какие гонорары и ни за какую славу. Они улеглись рядом, обнимаясь так, словно пытались стереть границы между своими телами, и в этой близости было больше смысла, чем во всех их общих проектах за последние годы. — Ты такой сумасшедший, — прошептал Хёнджин, прикрывая глаза и вдыхая знакомый запах Чана, который теперь казался ему воплощением дома. — Ты ведь понимаешь, что ты только что поставил всё на кон? Ты готов к тому, что нам, возможно, придется объясняться перед всеми — перед парнями, перед компанией, перед фанатами? — Мы будем объясняться вместе, — ответил Чан, сильнее прижимая его к себе. — Если мы пройдем через это, то нас уже никто не сломит. А если нет... ну, по крайней мере, мы будем знать, что рискнули ради единственной вещи, которая действительно стоила того. Спи, Хёнджин-а. Хёнджин чувствовал, как размеренное дыхание Чана постепенно начинает убаюкивать его, и в этом полусне он вдруг осознал, что их «Римская империя» — это не блестящее репутация и не признание толпы, а вот этот момент, когда человек, на плечах которого держался весь мир, лежит рядом с ним, полностью обнажив свою душу. Весь мир снаружи, с его сплетнями, графиками и осуждением, казался чем-то до невозможности далеким, почти нереальным, словно шум волн, доносящийся до путника, сидящего у костра. Хёнджин медленно проваливался в сон, чувствуя, как рука Чана, тяжелая и уверенная, покоится на его плече, защищая от любого внешнего вмешательства, и впервые за много лет он не боялся завтрашнего рассвета. Он знал, что независимо от того, что произойдет, когда они вернутся в Сеул, у него есть это нерушимое «мы», которое, как он теперь понимал, было единственным, что имело истинный вес в их запутанных, шумных и таких коротких жизнях. В этой тишине римского отеля, под сенью их собственного выбора, они наконец-то обрели то, что искали с самого начала — право на самих себя, право на свою любовь и право на жизнь, в которой больше не было места для фальши.