My Roman Impire.

Рим встретил их не спокойствием, а изнуряющей, почти липкой жарой, которая пропитывала каждый камень древнего города, заставляя воздух дрожать над мостовыми. Последний концерт тура выжал из них все соки: адреналин, смешанный с тотальным физическим истощением, превратил мысли в вязкий туман. В ресторане при отеле, куда компания загнала их для «праздничного ужина», стоял приглушенный гул голосов, но для Чана и Хёнджина этот шум казался далеким эхом. Они сидели плечом к плечу, чувствуя, как холодное стекло бокалов приятно обжигает ладони, контрастируя с раскаленной атмосферой итальянской ночи. Когда остальные мемберы, утомленные перелетами и многочасовым шоу, один за другим потянулись к лифтам, Чан и Хёнджин остались вдвоем, словно два последних островка в океане чужого веселья. Виски в бутылке таяло с катастрофической скоростью, размывая границы дозволенного, и к моменту, когда они поднялись на этаж, где располагались их номера, мир вокруг стал казаться нереальным, сюрреалистичным полотном. — Ты уверен, что дойдешь до своей комнаты сам? — голос Чана прозвучал глухо, с хрипотцой, продиктованной усталостью и алкогольным дурманом. Хёнджин, чьи волосы прилипли ко лбу из-за жары, лишь небрежно махнул рукой, но его шаги были предательски неровными, выдавая тотальное отсутствие контроля над телом. Чан, поддавшись внезапному порыву заботы последовал за ним в номер, намереваясь лишь убедиться, что младший благополучно упадет в кровать. Однако стоило двери номера захлопнуться, отсекая шум коридора, как воздух в комнате наэлектризовался, становясь почти осязаемым, плотным и тяжелым. Вместо слов прощания, которые должны были быть произнесены, Чан шагнул вперед, сокращая дистанцию, и прижал Хёнджина к дверному полотну, не оставляя пространства для отступления. — Хёнджин, мы оба на пределе, — прошептал Чан, и в его глазах, обычно спокойных и рассудительных, сейчас горел пожар, который он больше не хотел подавлять. Хёнджин, чье сознание плыло от выпитого, лишь прикрыл глаза, чувствуя, как горячее дыхание Чана обжигает его щеку, и это ощущение было пугающе правильным. — Ты ведь чувствуешь это напряжение, правда? Нам нужно расслабиться, просто перестать быть айдолами хотя бы на эту ночь. Ты ведь этого хочешь? Хёнджин сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле, и его собственное сердце забилось в ритме, не имеющем ничего общего с их привычной хореографией. — Да, — едва слышно ответил он, и этот короткий выдох стал сигналом для начала катастрофы. Чан кивнул, его движения были лишены той нерешительности, которая обычно сдерживала его в стенах общежития, и он накрыл губы Хёнджина жадным, требовательным поцелуем. Одежда, ставшая вдруг лишней преградой между ними, полетела на пол, открывая разгоряченную кожу, подернутую испариной от римской ночи. Руки Чана, сильные и уверенные, блуждали по телу Хёнджина, задерживаясь на шее, спускаясь к груди и заставляя того вскидывать голову в немом призыве. Алкоголь притупил чувство вины, заменив его первобытным желанием, где каждое прикосновение было пропитано необходимостью сбросить с себя груз ответственности за тысячи фанатов, за безупречный имидж, за бесконечное «надо». Хёнджин, чьи силы были на исходе, просто позволил себе раствориться в этом потоке, доверившись Чану так, как не доверялся никогда прежде, принимая его настойчивость за спасительный якорь. Когда первые лучи римского солнца пробились сквозь плотные шторы, оставляя на полу длинные золотистые полосы, реальность обрушилась на них с безжалостной четкостью. Они проснулись в спутанных простынях, тесно прижавшись друг к другу, и осознание того, что произошло, ударило под дых сильнее, чем похмелье. Чан, первым пришедший в себя, отпрянул, его лицо побледнело, а в глазах читался такой ужас, словно он совершил непростительное преступление против самой природы. — Боже мой, Хёнджин, что мы натворили? — пробормотал Чан, закрывая лицо руками, и его голос дрожал от стыда, который казался ему физической болью. — Я должен был остановиться, я должен был быть ответственнее, прости меня, это было ужасно неправильно! Хёнджин, чувствуя, как к горлу подступает ком, медленно сел на кровати, стараясь не смотреть на Чана, чтобы не увидеть в его глазах собственное отражение. — Чан-и, перестань, — его голос звучал сипло, но в нем прозвучала нотка твердости, которая заставила Чана замолчать. — Ты ведь не один был пьян, правда? Мы оба хотели этого, мы оба были на грани срыва, и если бы не это, мы бы просто сгорели от стресса. Разве ты не чувствуешь... сейчас, хоть немного, но стало легче? Чан замер, прислушиваясь к себе, и действительно — несмотря на всепоглощающий стыд, внутри него разливалась странная, почти пугающая легкость. Дофаминовый всплеск, полученный за эту ночь, заставлял мир вокруг казаться не таким серым и давящим, как вчера вечером, когда они только зашли в номер. Они сидели в тишине, избегая прямых взглядов, и этот момент казался им вечностью, подвешенной между их прошлым и тем неизведанным будущим, которое они только что создали. — Ты прав, — наконец выдохнул Чан, бросив на Хёнджина осторожный, почти изучающий взгляд. — Мы были словно натянутая струна, которая вот-вот должна была лопнуть, и, может быть, именно этот хаос был нам нужен, чтобы не разрушиться окончательно. Но мы должны договориться, Хёнджин, это не может повториться просто так, как будто ничего не случилось. Хёнджин горько усмехнулся, поправляя растрепанные волосы, и в его жесте было столько усталости и одновременно признания, что Чану стало невыносимо больно. — Мы оба знаем, что «просто так» уже не получится, — ответил он, вставая с кровати, накинув полотенце,стоявшее у тумбы и направляясь к окну, чтобы взглянуть на пробуждающийся Рим. — Но сейчас давай просто... просто сделаем вид, что мы смогли пережить эту ночь, не разрушив того, что строили годами. Это утро стало точкой невозврата: они еще не знали, что эта ночь в Риме станет началом их тайного, болезненного и в то же время невероятно притягательного цикла, в котором секс станет их единственным способом говорить о том, для чего в повседневности не находилось слов. Римская ночь осталась позади, но она навсегда изменила их, превратив в соучастников преступления, которое они хотели совершать снова и снова, даже если это грозило им полным крахом.

***

Возвращение в Сеул принесло с собой не облегчение, а тягучую, липкую неловкость, которая, казалось, пропитала даже стены их репетиционного зала. Взгляды, которые раньше были случайными и дружескими, теперь стали острыми, обжигающими, заставляющими обоих отводить глаза в сторону, едва они пересекались в зеркалах танцевального зала. Каждый из них жил в своем коконе навязчивых мыслей о той единственной ночи в Риме, прокручивая в памяти каждое прикосновение и звук, словно заезженную пластинку. Эта тишина между ними была наполнена электричеством, ожиданием, которое висело в воздухе подобно грозовому фронту, готовому разразиться в любой момент. Чан, чья ответственность перед группой всегда была его путеводной звездой, чувствовал, как эта звезда меркнет под гнетом личного желания, ставшего для него важнее любого графика или контракта. Решение пришло само собой, в один из тех бесконечных вечеров, когда студийные лампы казались единственным источником тепла в его жизни, Чан просто прислал сообщение с адресом отеля — местом, где их никто не мог потревожить, — и Хёнджин приехал туда, даже не пытаясь придумать оправдание. В номере, залитом приглушенным светом городских огней, они не стали ходить вокруг да около, словно долгое молчание дало им право на прямоту. Их разговор был коротким, почти деловым, но в нем читалось облегчение двух людей, которые наконец признались сами себе в том, чего жаждали больше всего на свете. С того вечера негласный договор вступил в силу: они стали секс-партнëрами, чья страсть была единственным способом сбросить маски, превращая накопившийся стресс в чистое, концентрированное удовольствие. Первые месяцы этого тайного союза напоминали безумный танец на краю обрыва, где каждая встреча была прыжком в ледяную воду, перехватывающим дыхание. Они дурачились, смеялись, срывая с себя брендовые вещи, и в эти моменты исчезали все звания, статусы и ожидания миллионов фанатов. В эти редкие часы в отельных номерах они были просто двумя парнями, которые нашли друг в друге спасение от собственной «идеальности». И когда на следующий день они стояли на сцене, фанаты видели искры, принимая их за профессиональную химию, не догадываясь, что эти взгляды — лишь эхо ночных откровений, где не было места запретам. В этот конкретный вечер отельный номер был пропитан густым, почти осязаемым светом, исходящим от неоновой вывески за окном, которая окрашивала их тела в цвета заката и пламени. Хёнджин, чье тело было напряжено, как тетива, откинулся на плечо Чана, глубоко застонав, когда рука лидера начала свои ритмичные, уверенные движения, заставляя его мир сузиться до одной точки. Чан, приникнув к его виску, оставил на нем легкий, почти невесомый поцелуй, и его голос прозвучал низким бархатом, пробирающим до костей: — Тебе нравится, малыш? Или мне добавить скорости, чтобы ты наконец перестал сдерживаться? Хёнджин шумно вздохнул, его пальцы впились в простыни, и он, развернувшись с полуулыбкой, полной провокации, ответил: — Давай быстрее, Чан. Я не хочу ждать, пока ты решишься. Чан рассмеялся, увеличивая темп, его движения стали более резкими, но при этом невероятно точными, вызывая у Хёнджина новые, более громкие стоны. — Какой же ты нетерпеливый извращенец, Хëнджин-и, — поддразнил его Чан, играя с ним, как с податливым инструментом, зная, как именно нужно касаться, чтобы довести его до грани. Хёнджин, тяжело дыша, с трудом сфокусировал взгляд на Чане, и в его глазах, подернутых поволокой страсти, плясали блики от освещения: — Ой, не надо делать вид, что ты невинная овечка. Это не я предложил снять именно такой номер, так что извращенец здесь явно ты. Так что закрой рот и поцелуй меня, если хочешь, чтобы я замолчал. Чан на секунду замер, ошарашенный такой откровенной дерзостью, а затем его лицо озарила та самая улыбка, от которой у фанатов по всему миру перехватывало дыхание. — Как скажете, ваше высочество, — прошептал он, подаваясь вперед и накрывая губы Хёнджина глубоким, собственническим поцелуем, в который он вложил все то напряжение, что копилось в нем неделями. Каждое движение Чана было пропитано уверенностью, граничащей с одержимостью, в то время как Хёнджин отдавался этому потоку, позволяя лидеру вести его туда, где не существовало ничего, кроме их двоих. В этой комнате, запертой от всего мира плотными портьерами, они сбрасывали с себя груз ответственности, становясь кем-то совершенно иным, диким и необузданным. Воздух был пропитан ароматом их пота и парфюма, смешивающихся в нечто невыразимое, ставшее запахом их личного маленького ада, который они любили до безумия. Каждый вздох, каждый рваный стон был признанием в той зависимости, которую они так старательно скрывали при свете дня, оберегая её, как самую драгоценную тайну. Для них обоих это было не просто физическое удовлетворение, а своего рода катарсис, очищение от всего лишнего, что навязывала им их жизнь под прицелом камер. Когда Хёнджин, окончательно потерявший связь с реальностью, выгнулся под его рукой, Чан почувствовал, как внутри него что-то надламывается — та самая плотина, которую он так долго строил, чтобы не пустить чувства дальше физического влечения. Он видел, как Хёнджин откинул голову назад, его шея, украшенная тонкими цепочками, изгибалась в мучительно красивом жесте, и в этот момент Чан понял, что уже не принадлежит сам себе. Он был пленником этого момента, пленником этого человека, чья кожа под его пальцами была мягче шелка и горячее любого пламени. Хёнджин, все еще тяжело дыша, утыкался носом в плечо Чана, и лидер, чувствуя его тепло, осознавал, что эта их маленькая «империя», построенная в номерах отелей, становится единственным реальным местом в их жизни. Они были заложниками своего выбора, но в то же время — единственными, кто мог позволить себе эту роскошь: быть собой, хотя бы пока не загорится табло, оповещающее о начале нового, бесконечно утомительного дня.

***

Репетиционный зал был пропитан запахом пота, старой пыли и тяжелым, тягучим ожиданием конца дня, когда каждый мускул в теле начинает ныть от накопившейся усталости. Мемберы Stray Kids распластались по полу кто где, пытаясь восстановить дыхание после изматывающего прогона хореографии, который, казалось, длился вечность. Чан сидел чуть в стороне, прислонившись спиной к зеркальной стене, и его пальцы, подернутые легкой дрожью от перенапряжения, непроизвольно скользили по экрану телефона. В этот момент в его сознании, обычно занятом лишь идеальной синхронизацией движений, промелькнула искра, быстро переросшая в пламя, стоило ему поймать взгляд Хёнджина, который устало откинул голову на руки в другом конце зала. Чан быстро набрал текст, чувствуя, как внутри закипает адреналин, смешанный с чистым, концентрированным желанием, и нажал «отправить». На экране телефона Хёнджина всплыло уведомление, заставив его сердце пропустить удар, а затем гулко ухнуть куда-то в область желудка. Сообщение от «Чан» было лаконичным, но до безобразия прямолинейным: • Чан • — Устал? — Думаю, твоим мышцам нужна особая терапия. Адрес отеля “Red Lights”, номер 404. — Не опаздывай, я не люблю ждать, когда всё уже наготове. Хёнджин на секунду замер, чувствуя, как предательский жар приливает к его щекам, и, подняв глаза, встретился с холодным, почти хищным взглядом Чана. Он усмехнулся, стараясь придать своему лицу максимально равнодушное выражение, чтобы никто из мемберов не догадался об этой немой игре, и коротким движением пальца напечатал: • Чан •

Окей—

Отель «Red Lights» встретил Хёнджина своей почти гипнотической атмосферой, где каждый уголок был залит густым, кроваво-красным светом. Название отеля вызывало у него легкий укол смущения, ведь переступая этот порог, он невольно вспоминал их песню, их совместную работу и те запретные мысли, которые она пробуждала. Чан уже был там, стоя в центре комнаты, освещенный лишь тусклым алым неоном, отчего его силуэт казался вырезанным из темноты. В руках у него были шелковые ленты, ярко-алые, напоминающие струйки крови в полумраке, и Хёнджин на мгновение замер, почувствовав, как воздух в номере становится тяжелым и липким. Чан, заметив его замешательство, медленно помахал лентами в воздухе, словно дразня хищника. — Что это? — спросил Хёнджин, чувствуя, как голос слегка дрожит от смешанного чувства страха и любопытства. Чан лишь широко улыбнулся, и в этой улыбке было столько уверенности, что Хёнджину на секунду захотелось сбежать, но ноги словно приросли к полу. — Хочется чего-то нового, Хёнджин-и, — тихо ответил Чан, приближаясь к нему с грацией пантеры. — Помнишь, как в нашем клипе? Я хочу связать тебя, чтобы ты не мог сбежать от удовольствия, которое я для тебя приготовил. Ну что, готов попробовать что-то по-настоящему незабываемое? Хёнджин сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле, и, отводя взгляд, пробормотал: — Чёрт, ты... ты невозможен. Заткнись, просто делай, что хочешь. Они быстро избавились от одежды, и в полумраке их тела казались бледными статуями, ожившими под воздействием красного света. Чан подошел к делу со всей серьезностью, стараясь, чтобы ленты не врезались в кожу и не причиняли дискомфорта, ведь его целью было не унижение, а максимальное наслаждение. Он аккуратно заводил руки Хёнджина за спину, связывая их запястья мягким, но прочным узлом, и каждый раз, когда его пальцы касались кожи Хёнджина, тот вздрагивал, словно от удара током. Хёнджин чувствовал себя уязвимым, полностью отданным во власть Чана, и эта беспомощность, странным образом, только подстегивала его возбуждение. Чан целовал его плечи, шею, оставляя влажные следы на коже, и его шепот был пропитан нескрываемым желанием. — Смотри, как хорошо ты выглядишь, — мурлыкал Чан, любуясь тем, как изгибается спина Хёнджина под его руками. — Ты такой податливый, когда не пытаешься контролировать каждый свой вздох. Не бойся, я буду очень осторожен, ведь я хочу, чтобы ты чувствовал каждое моё прикосновение максимально глубоко. Хёнджин, чье дыхание стало рваным и прерывистым, лишь сильнее вжимался в него, стараясь найти опору. — Ты издеваешься, да? — выдохнул он, чувствуя, как сознание начинает путаться от нахлынувшей волны удовольствия. — Ни капли, — Чан улыбнулся, проводя рукой по его напряженному прессу. — Я просто хочу, чтобы ты был моим целиком и полностью. Хотя бы на этот час, хотя бы в этом номере. Хёнджин, чьи запястья были надежно зафиксированы шелковыми лентами, казался в этом свете особенно беззащитным, его кожа отливала фарфоровой бледностью на фоне темных простыней. Чан стоял перед ним, возвышаясь подобно тени, и в его глазах читалось нечто совершенно новое — смесь азарта, легкого волнения и той самой первобытной уверенности, которая всегда заставляла Хёнджина терять голову. Лидер медленно опустился на колени между его ног, и этот простой жест заставил Хёнджина сжать зубы, пытаясь сдержать рваный вдох. Чан не стал терять времени на пустые разговоры; он подался вперед и, не дожидаясь приглашения, провел языком по длине члена Хёнджина, ощущая, как тот моментально реагирует на влажный, горячий контакт. Хёнджин вздрогнул, его тело дернулось в попытке отстраниться, но связанные руки лишь сильнее натянулись, ограничивая пространство для маневра. — Чан, что ты делаешь? — выдохнул он, чувствуя, как внутри закипает странная смесь удивления и острого возбуждения. — Прекрати, это... это совсем не обязательно, это ведь так неловко, когда мы в таком положении... Чан лишь усмехнулся, не поднимая головы, и его губы накрыли чувствительную головку, поглощая её медленным, тягучим движением. Он действовал неуверенно, опираясь лишь на те крохи информации, что почерпнул из случайных статей, но само осознание того, что он управляет реакцией Хёнджина, придавало ему сил. Чан чувствовал, как член под его губами напрягается, становясь твердым и горячим, и это ощущение власти над самым интимным местом Хёнджина кружило голову сильнее любого алкоголя. Он двигался осторожно, стараясь не задевать зубами, и каждый раз, когда он чувствовал, как Хёнджин сбивается с дыхания, внутри него вспыхивал огонек триумфа. — Тише, Хёнджин-и, — пробормотал Чан, на мгновение отрываясь, чтобы посмотреть в глаза партнера, в которых сейчас отражалось чистое, неразбавленное желание. — Ты слишком много говоришь для того, кто связан и находится в моей власти. Просто расслабься и позволь мне взять на себя управление. Хёнджин лишь застонал, когда Чан снова взял его в рот, теперь двигаясь чуть увереннее, охватывая член все глубже и чувствуя, как его собственные губы начинают ныть от непривычного напряжения. Хёнджин был вынужден признать: это было не просто физическое действие, это было демонстративное подчинение, которое в то же время возвышало Чана до уровня верховного жреца в их маленьком красном храме. Его бедра мелко дрожали, пальцы ног поджимались в простыни, и он чувствовал, как реальность начинает плавиться, превращаясь в поток бесконечных, ярких искр, вспыхивающих перед глазами. Когда Хёнджин почувствовал, как приближается разрядка, его дыхание стало прерывистым, почти болезненным, но Чан, словно предчувствуя этот момент, резко отстранился. Вместо того чтобы довести начатое до конца, он крепко обхватил головку пальцами, создавая болезненное, но невероятно приятное давление, которое прервало естественный ход событий. Хёнджин вскрикнул, его тело выгнулось дугой, а голова запрокинулась назад, пока он пытался бороться с приливом удовольствия, которое не могло найти выхода. — Чёрт, ёптвою мать, Чан-хён, не надо, пожалуйста... — прохрипел Хёнджин, и в его голосе было столько мольбы, сколько лидер еще никогда не слышал. Чан, словно коршун, тут же отреагировал на запретное слово, хлестко ударив ладонью по напряженному бедру Хёнджина, заставляя того тихо хныкнуть от неожиданности. — Я же говорил тебе, — процедил Чан, его голос стал жестким, холодным, — никаких «хёнов» в такие моменты. Мы договаривались, что здесь нет субординации. Или ты хочешь, чтобы я напомнил тебе, что будет за непослушание? Хёнджин закусил губу до крови, чувствуя, как его лицо заливает краска не столько от стыда, сколько от осознания того, как сильно он сейчас зависит от этого человека. — Прости... — выдохнул он. — Просто я не могу... я не могу дольше сдерживаться, это слишком невыносимо. Чан внимательно посмотрел на него, и в его взгляде на долю секунды отразилось сомнение, смешанное с желанием помучить его еще немного, но он сразу же отбросил эту мысль. Он не хотел доводить Хёнджина до грани срыва, он хотел, чтобы этот опыт стал для них чем-то, что они захотят повторить еще десятки раз. Чан медленно разжал пальцы, и в этот же момент его рука начала двигаться по всей длине члена Хёнджина, задавая темп, который был синхронен с его сбивчивым дыханием. — Смотри на меня, когда кончаешь, — приказал Чан, продолжая уверенно двигать рукой, помогая Хёнджину переступить порог. Хёнджин смотрел — его взгляд был затуманен, сфокусирован только на лице Чана, на каждой его черточке, на каждой эмоции, которую он так тщательно старался скрыть в обычной жизни. И когда оргазм, наконец, обрушился на него, он был похож на океанскую волну, смывающую всё на своем пути, — мощную, всепоглощающую и освобождающую. Хёнджин кончил с громким стоном, его тело билось в конвульсиях, пока он пытался вернуть контроль над дыханием, а Чан лишь продолжал держать его, не давая ему упасть в пропасть полной отключки. Лидер чувствовал, как этот момент окончательно привязывает его к Хёнджину, превращая их негласный договор в нечто, что уже давно переросло границы простого секса. Они еще долго лежали в тишине, нарушаемой лишь тяжелым дыханием обоих и приглушенным шумом города за окном, который казался теперь до неприличия далеким. Чан, все еще сидя на коленях, аккуратно развязал ленты на запястьях Хёнджина, и тот медленно опустил руки, растирая затекшие кисти. Хёнджин чувствовал себя опустошенным, но эта опустошенность была приятной, словно он сбросил с плеч тяжелый, многолетний груз, который мешал ему дышать. Чан придвинулся ближе, чувствуя, как тепло Хёнджина, еще не успевшее остыть после недавнего пика, окутывает его словно уютный кокон в этом полумраке, залитом пульсирующим красным светом. Он осторожно, почти бережно притянул его к себе за талию, чувствуя под пальцами каждый изгиб тела, которое стало для него почти родным, но в то же время — бесконечно загадочным в своей податливости. Чан прикоснулся губами к уголку рта Хёнджина, задерживаясь на секунду, чтобы прочувствовать его дыхание, и тихо спросил, стараясь скрыть в голосе пробивающееся беспокойство: — Хёнджин-и, ты как? Слишком сильно, или ты готов продолжить? Скажи честно, если я перегнул палку, я могу остановиться. Хёнджин в ответ лишь крепче прижался к нему, запуская пальцы в растрепанные волосы лидера, и блаженная истома, растекавшаяся по его жилам, заставляла его видеть мир в мягких, размытых контурах. — Всё хорошо, правда, — прошептал он, глядя на Чана глазами, в которых еще плясали остатки недавней бури. — Просто... у меня сейчас такой мощный дофаминовый всплеск, что я даже пальцем пошевелить не могу, будто меня парализовало от счастья. Дай мне пару минут, чтобы прийти в себя, и я снова буду в строю, обещаю. Чан понимающе кивнул, поглаживая его по спине, и отодвинулся ровно настолько, чтобы дать ему пространство для восстановления, пока сам начал заниматься приготовлениями. В движениях Чана читалась новая для него уверенность: он распечатал презерватив, и звук шуршащего пластика в звенящей тишине номера прозвучал как выстрел, возвещающий о начале следующего акта их игры. Он аккуратно нанес смазку, чувствуя, как холодный гель контрастирует с жаром его кожи, и каждое движение было доведено до автоматизма, пронизано осознанием того, что последует дальше. Пять минут, которые они провели в этом безмолвии, были наполнены электричеством; Чан наблюдал за тем, как Хёнджин медленно выравнивает дыхание, и его собственное сердце колотилось где-то в горле, требуя продолжения. Когда лидер снова подобрался ближе, он не смог удержаться от того, чтобы не проверить состояние младшего, коснувшись его плеча. — Эй, Хван, ты там не уснул случайно? — тихо поинтересовался он, наблюдая за длинными ресницами партнера. Хёнджин тут же распахнул глаза, в них не было и тени сна, лишь острое, почти нетерпеливое ожидание, которое заставило Чана улыбнуться собственной победе. — Даже не думай об этом, — ответил Хёнджин, снова дерзко глядя на него. — Я не закрою глаза, пока не почувствую тебя внутри, Чан-и. — Извращенец, — Чан усмехнулся, осознавая, что дистанция между их «дружеской» ролью и реальностью стала практически призрачной, едва различимой в этом неоновом мареве. — Весь в тебя, хён, — с усмешкой бросил Хёнджин, и это обращение, которое, как они оба знали, было их персональным триггером, провоцировал Бана на ответную реакцию. Чан на мгновение замер, его глаза потемнели, и он наклонился к самому лицу Хёнджина, почти касаясь его губ, чтобы прошептать с пугающей серьезностью: — Ты сейчас так отчаянно играешь с огнем, что сам не заметишь, как обгоришь. Ты же знаешь, что я не всегда могу сдержаться, когда ты так со мной разговариваешь? Хёнджин лишь вызывающе приподнял бровь, и Чан, не дожидаясь ответа, мягко, но настойчиво подтолкнул его, входя — медленно, давая телу Хёнджина привыкнуть к себе, чувствуя, как мышцы того в ответ сжимаются, принимая его с болезненной, но необходимой сладостью. Чан двигался уверенно, ощущая каждый сантиметр внутри Хёнджина. Хёнджин выгибался навстречу каждому толчку, его пальцы впивались в плечи Чана, оставляя на них невидимые следы, и он не пытался скрыть звуки, которые вырывались из его груди, — это были не просто стоны, а признания, которые они никогда бы не произнесли вслух на репетиции. Чан видел, как Хёнджин жмурится, как его лицо искажается от смеси боли и восторга, и каждая такая гримаса была для лидера важнее любого признания в любви. — Чан-и... — выдохнул Хёнджин, сбиваясь с ритма, его голос дрожал, прорываясь сквозь пелену возбуждения. — Ты... ты делаешь так, что я забываю, кто я такой, когда мы не здесь. Разве это нормально — чувствовать себя так, словно я принадлежу только тебе? Чан остановился на мгновение, его лоб прижался к плечу Хёнджина, и он тяжело, с всхлипом вдохнул воздух, пропитанный их общим запахом. — Нам не нужно думать о том, что «нормально», — ответил он, снова начиная движение, на этот раз более глубокое и требовательное. — Сейчас есть только ты и я. Остальное не имеет значения, пока мы не вернемся в реальность, где нам придется снова притворяться, что мы просто коллеги. Хёнджин в ответ лишь сильнее вцепился в него, чувствуя, как мир вокруг них сужается до точки их соприкосновения. Ритм их тел, еще недавно выверенный и почти музыкальный, начал сбиваться, превращаясь в хаотичный, рваный поток, где каждый вдох был на вес золота. Хёнджин, чье тело было измучено вторым за ночь пиком, не мог больше сдерживать эмоции: из его горла вырывалось не то хныканье, не то тихий, надрывный стон, а по щекам, смешиваясь с испариной, медленно катились горячие слезы. Он чувствовал себя абсолютно опустошенным, доведенным до предела физической выносливости, и эта уязвимость, так непривычно проявившаяся в их «деловом» секс-контракте, пугала его не меньше, чем само удовольствие. Чан, чье сознание на мгновение помутилось от нахлынувшей волны, содрогнулся в финальном порыве, отдаваясь этому чувству без остатка, а затем, едва отдышавшись, не стал оставлять партнера в одиночестве. Одной рукой он бережно прижал Хёнджина к себе, не давая ему окончательно ускользнуть в пустоту, а второй, уверенными и знающими движениями, довел его до края, помогая сбросить последние оковы напряжения. Когда Хёнджин наконец выплеснулся, его тело пробила крупная дрожь, переходящая в рыдания, которые он даже не пытался скрыть, пряча лицо на плече лидера. Чан аккуратно, стараясь не тревожить его хрупкое состояние, вышел из него и, не теряя времени, избавился от скомканного презерватива, который в красном свете неоновой вывески казался почти инородным объектом в их маленьком мире. Он подтянул к ним одеяло, сброшенное в пылу их «дружеского» безумия на пол, и, накрыв ими обоих, откинулся на подушки, чувствуя, как внутри него разливается удивительное, почти пугающее спокойствие. Его губы тронула легкая, искренняя улыбка, и он тихо рассмеялся, сам удивляясь тому, насколько простым и естественным показалось ему все, что только что произошло. — Чёрт, Хёнджин-и, это было... чертовски хорошо, — выдохнул Чан, глядя в потолок, где плясали тени от красного неона. — Ты слышишь меня? Я серьезно, у меня сейчас такое чувство, будто я только что написал лучший трек в своей жизни, хотя мы просто... ну, ты понимаешь. Хёнджин в ответ лишь едва заметно кивнул, его веки казались тяжелыми, словно налитыми свинцом, и он не имел ни малейшего желания открывать глаза, чтобы нарушить этот хрупкий момент покоя. — Да, — прошептал он, и в его голосе слышалась такая глубокая усталость, что Чан почувствовал укол вины, тут же, впрочем, подавленный волной удовлетворения. — Просто дай мне минуту, я чувствую себя так, будто меня пропустили через мясорубку, но в хорошем смысле. Чан, заметив дорожки слез на бледных щеках Хёнджина, аккуратно стер их большим пальцем, чувствуя влагу на своей коже. Его брови изогнулись в ироничном изгибе, и он тихо усмехнулся, глядя на то, как Хёнджин пытается отвернуться от него, скрывая смущение. — С каких это пор ты начал плакать после оргазма, Хван? — поддел его Чан, позволяя себе эту вольность, как старший брат, знающий все слабости младшего за эти девять лет их бесконечного пути. — Я что, был настолько «хорош», что ты не выдержал? Хёнджин издал недовольное, низкое мычание, дернув плечом, чтобы сбросить руку Чана, и его голос был глухим от подушки: — Заткнись, придурок. Просто закрой рот и дай мне поспать, пока у меня не закончился этот странный дофаминовый угар. Они лежали в тесном объятии, и эта близость была для них единственным якорем в их бушующей жизни, где всё было подчинено жестким графикам и чужим ожиданиям. Они знали друг друга до мозга костей — знали привычки, шрамы, страхи и те невидимые нити, что связывали их, как семью, за почти десятилетие совместной борьбы за место под солнцем. Но эта новая грань, этот безмолвный уговор быть лишь любовниками, добавила в их отношения элемент опасной игры, которую они оба вели с переменным успехом. Им обоим было ясно, как день: завтра утром, когда солнце поднимется над Сеулом, им придется надеть свои маски — «коллеги», «друзья», «братья по несчастью» — и играть роль перед всем миром. Им придется прятать припухшие губы под толстыми слоями грима, скрывать следы от поцелуев под высоким воротом сценических костюмов и придумывать нелепые оправдания для своих менеджеров, чтобы объяснить, почему они выглядят так. В их головах уже крутились сценарии: «Я просто слишком много тренировался в одиночку», «У нас были дела в студии», «Мы просто решили обсудить концепт нового тура». Это была ложь, ставшая для них второй натурой, защитным механизмом, который позволял им продолжать функционировать в индустрии, где любая правда могла стать смертным приговором. Но в эту минуту, укрытые общим одеялом, они не чувствовали себя лжецами; они чувствовали себя живыми, настоящими, очищенными от всего лишнего, что навязывал им их успех. Хёнджин чувствовал тепло Чана, его размеренное дыхание, и это было единственным, что имело значение — они были здесь, вместе, в своем маленьком убежище. Им не нужно было называть это любовью, ведь слово «семья» уже давно стало для них синонимом неразрывной связи, проверенной годами. Чан притянул его еще ближе, чувствуя, как Хёнджин постепенно проваливается в сон, и сам начал дремать, ощущая, как его мысли путаются в приятном тумане. — Завтра будет тяжелый день, — прошептал Чан в темноту, почти не ожидая ответа. — Но ты ведь знаешь, что бы ни случилось, я прикрою тебя, верно? Как всегда. Хёнджин едва слышно хмыкнул, уже наполовину погруженный в сон, и его пальцы на секунду сжал плечи Чана. — Как всегда, хён, — пробормотал он, и это обращение сейчас звучало не как провокация, а как простое признание их неизменной, нерушимой привязанности. Они были заложниками своего выбора, но в то же время — единственными, кто знал правду о другом, о каждой его грани, скрытой от камер. Эта ночь была лишь одной из многих, и они знали, что их «секс-контракт» будет продолжаться до тех пор, пока они не смогут найти другого способа выжить в этом давящем мире. Им было хорошо — просто, по-человечески хорошо, без всякой романтической мишуры, которая была им чужда в этой суровой реальности. В их мире, где всё покупалось и продавалось, их близость была единственной вещью, которая не имела цены, и они оба ценили это больше, чем свои награды или признание публики. И пока за окном отеля «Red Lights» начинался новый день, они спали, не зная, что эта невидимая нить, связывающая их, становится с каждым днем всё прочнее, грозя когда-нибудь затянуть их в узел, из которого не будет выхода.