Loup-garou

      Лорд Мин Юнги сидел в дозорной башне, вертя в перстах костяные четки, и взирал в узкий проем бойницы. В чертах лица его еще читалась прежняя правильность, но кожа обвисла, под очами залегли глубокие синяки, а уголки губ опустились от долгих лет одиночества. Туника его, когда-то сиявшая золотым шитьем на фламандском сукне, ныне выцвела до оттенка серовато-пепельного и истерлась на локтях и воротнике. Покрой выдавал довоенную моду; ибо такие длинные рукава носили еще во времена деда его. Зато пояс оставался добротным, из толстой кожи, с бронзовой пряжкой. Мастер вычеканил на ней волчью голову, и вместо рубинов вправлены были в нее два граненых красных стеклышка, тускло блестевших при свете свечей. Поверх накинут был грубый шерстяной плащ, какой носят сельские священники или странствующие торговцы. Грел он лучше бархата, но выглядел бедно. И все же под шерстью сею грубой скрывалась прямая спина и выправка человека, привыкшего, чтобы его слушались. Даже ныне держался он как лорд.       Персты с выступающими суставами и обкусанными ногтями перебирали талисман, выточенный из волчьих клыков. Держал он их в мешочке кожаном, дабы скоротать время в бессонные ночи. Ветер, однако, покоя не давал. Блуждал он по долине, срывая с пожухлой травы пыль и листву прошлогоднюю; кружилась она у самой земли, цеплялась за корни и камни. Воздух стал леденящим, ибо после заката похолодало зело, и лорд Мин невольно поежился, хотя огонь свечей рядом чадил. Луна висела низко, еще не полная, но ужо яркая, с желтоватым янтарным отливом. Облака косматые, гонимые западным ветром, то заслоняли ее, то открывали, и тогда свет ложился на землю пятнами то серебристыми, то черными. Из леса доносился треск, хрустели сучья еловые, а иногда слышалось шуршание в валежнике, точно пробирался там зверь; возможно, лисица, а может, и кабан. Лорд Мин Юнги прикрыл очи, вслушиваясь в звуки сии. Были они привычнее голосов людских. А он, по деревенским поверьям проклятый ужо лет двести, давно привык к славе своей и не внимал молве пустой.       Сам замок на вершине холма был постройкой приземистою, из камня черного, с бойницами узкими и штукатуркой облупившеюся на углах. Зрился он нерушимым, хотя держался более толщиною стен, нежели изяществом. В башне, откуда открывался вид на ивняк у ручья да на силуэты мельничных колес над рекою, горели свечи восковые, грошовые, с фитилями оплывшими. Свет их слабый дрожал на стенах каменных, выхватывая из мрака то морду водостока выщербленную, то таз медный с ободом потускневшим, то крест деревянный над проемом оконным.       «Колико же их пало от рук моих…» — перстом большим повел Юнги по ребристой поверхности костяшек. Не горевал он, но холодно констатировал факт сей, подобно старцу-плотнику, что перебирает стамески да памятствует, скольким доскам каждая из них гладкость придала. Всякая кость си в пальцах его напоминала о тяжести тела поверженного и о выдохе последнем, что уходил в ночной воздух паром. Однако не романтические то были воспоминания, но работа рутинная, кою исполнял он по той причине, что иначе волки расплодились бы зело и начали бы таскать детей прямо из дворов деревенских.       Под ногтями въелась кайма темная, нет, не кровь, как мнилось ему порой в минуты уныния, но смесь грязи засохшей, сока древесного да, вероятно, ржавчины от колец кольчужных. Отмыть ее дочиста не было никакой возможности, хотя он и тер кожу щеткою жесткою по утрам. Въелась грязь та глубоко, так что казалась частью пластины ногтевой, прожилкой черною, кою не вымыть ни мылом, ни годами. Всякий раз, взирая на руки свои, он поминал жизнь изнурительную, в коей руки всегда были заняты делом — в охоте, в разделке туш, в починке упряжи. Две сотни лет — сие, конечно, преувеличение деревенское, ибо никто ужо не помнил, когда именно поселился здесь сей господин нелюдимый, однако возраст его был воистину немыслимым.       В башне стоял дух сырости, смешанной с воском и копотью. Ветер сквозной тянул из щелей в кладке, и пламя свечей клонилось постоянно во едину сторону. Где-то внизу, под полом, скрипели половицы, и иногда слышалось шарканье шагов, но никто не поднимался к нему. Господин Мин свыкся уже с этим затворничеством; ведал он, что слуги страшатся его из-за молвы, и предпочитали приносить еду и дрова, оставляя их за дверью. Не гневался он на них, ибо сам в их возрасте, вероятно, обошел бы стороной старца, живущего в башне с волчьими клыками вместо четок. Ныне взирал он на свет лунный, пробивающийся сквозь стекло запыленное, и чуял, как хлад проникает сквозь плащ шерстяной, принуждая его глубже натянуть воротник.       Встал он с кресла, и дерево жалобно скрипнуло под тяжестью его. Камин давно остыл, не подбрасывал он дров с самого вечера, не видя смысла греть комнату. Сапоги поношенные, с подковками железными на каблуках, гулко цокнули по плитам, когда подошел он к окну. Было оно приоткрыто, и в узкую щель врывался ветер осенний, шевеля край плаща его.       Внизу, в долине, горели огни деревни Родак, где ведал он каждый дом, каждую крышу и каждую будку пёсью. Насчитывалось там дворов около тридцати; убогие, почерневшие от времени избы, сложенные из камня и обмазанные глиной. Жили там крестьяне, люди хмурые и суеверные, кои при виде его спешили творить крестное знамение и отводили очи, однако ж не брезговали брать его медные монеты в уплату за хлеб ржаной или кусок сала. Именовали они его проклятым, но слово сие утратило для него всякий смысл лет пятьдесят назад, когда уразумел он, что оно лишь заменяет неумение смириться с тем, что кто-то может жить иначе. — Полнолуние, — молвил он вполголоса. Глас его прозвучал хрипло, ибо за последние два дня он почти не произносил ни слова. Третья ночь подряд, и луна уже почти налитая, с темными пятнами, кои различал он без труда. В деревне к сему времени всегда начинали готовиться, запирали скотину, задвигали ставни, разводили костры большие на перекрестках и, как ведал он, держали наготове колья осиновые да ножи наговоренные в церкви — на всякий случай. Не верили они в истончение пелены между мирами, о коем говорилось в книгах старых, но верили, что в полнолуние пробуждается бешенство у волков, а у людей — злоба и страх. И в простоте своей были правы.       Юнги постоял мало у окна, взирая, как ветер гнет верхушки ив у реки, потом вздохнул и отошел. Надобно было проверить, замкнуты ль крепко ворота, и приготовить повязки льняные. Ибо в эту ночь у двери его всегда оказывался кто-либо из крестьян — тот, кто поранился, или тот, кого покусала лисица бешеная, или просто тот, кому было боязно спать в одиночестве.       Провел он ладонью по подоконнику, подушечки перстов нащупали углубления — несколько линий глубоких, процарапанных кончиком ножа и истертых временем так, что их почти нельзя было различить на ощупь. Знак сей напоминал крест, у коего нижняя перекладина была переломлена. Вырезал его прадед, когда строил башню, или позже, во время глада великого, когда два года подряд не было урожая.       Однако сам Юнги понимал, что глад его не связан с погодою или неурожаем. Всякий раз, когда луна становилась полною, а приметил он сие еще в первые годы жизни в башне, его начинала бить дрожь неудержимая. Грудь сдавливало так, что не мог он сделать вдоха свободного, жилы на висках набухали и пульсировали, а рот пересыхал до того, что язык прилипал к небу. И тогда чудилось ему, что готов он есть все, что ни попадя: мясо сырое, кору древесную, землю мерзлую — лишь бы заполнить ту пустоту. Окрестные крестьяне, конечно, сложили из сего легенду о проклятии и оборотне, а он сам знал, что сие, скорее всего, болезнь, недуг крови или желудка, обостряющийся в пиковые лунные фазы, подобно тому как у многих людей подагра или мигрень усиливаются перед дождем. Однако недуг сей длился всю его жизнь, а жил он долго, зело долго для человека, который не пьет, не ест досыта и почти не смыкает очей.       На стене напротив камина висел пергамент пожелтевший и ломкий, с краями рваными, на коих еще угадывались оттиски печатей сургучных. Писан был текст на той смеси народной латыни и здешнего наречия, какой пользовались писцы два века назад, но Юнги мог прочесть его с закрытыми очами — он перечитывал лист сей сотни раз, не из веры, а от тоски, когда в башне становилось слишком тихо. Гласило там, что тот, кто владеет сим замком, не будет знать покоя, ибо душа его раздвоена, и что через сто лет явится некто, кто не убоится его, и тогда все либо разрешится, либо кончится вовсе. Сие походило на предсказание, оставленное каким-то монахом или странником, каких в те времена бродили сотни, и каждый почитал своим долгом предречь несчастье любому, кто соглашался его слушать.       Юнги усмехнулся, и складки на лице сделали его похожим на личины обрядовые, какие он видывал в монастырских ризницах. «Явится тот, кто не устрашится… как же…» — повторил он вслух. За двести лет бывали охотники, заносимые в чащу, бывали пришлые сборщики податей, бывали монахи, ищущие уединения, но каждый из них, узрев его вблизи, когда он стоял на пороге или выглядывал из окна, спешил уйти восвояси. Одни говорили, что у него око дурное, другие — что от него пахнет смертью, третьи просто боялись его худобы излишней и бледности мертвецкой. Никто не оставался надолго. Даже нанятые слуги, коих он брал изредка, сбегали через неделю, не выдержав ни сырости замковой, ни его угрюмого молчания, ни его ночных метаний по комнатам в полнолуние, когда он пытался заглушить боль звериную.       Отошел от окна и направился в дальний угол башни, где на крюке чугунном, вбитом в кладку, висела клетка из проволоки толстой, местами проржавевшей у самого основания. Внутри, на жердочке орешниковой кривой, расположился ворон дряхлый, с перьями вытертыми на загривке и клювом обломанным на конце. Одного глаза у птицы не было — только бельмо белое, как кусок мела. Однако, несмотря на увечье, ворон держался спокойно, даже нагловато. Сидел нахохлившись и изредка встряхивал головой, точно прислушиваясь к скрипу половиц под шагами хозяина. Юнги приблизился, и птица повернула к нему свой глаз здоровый — внимательный, настороженный, но без того страха панического, какой внушали ему прочие твари. Ворон давно привык к его рукам, к его запаху, к тому, что клетку отворяют дважды в день, утром и вечером, чтобы подать воду и мясные обрезки. — Ну что ж, старый. — Пора уж готовиться. Днесь нощью опять пойду в лес. Луна почти полная, и ведаю я, что там будет движение. Чаять — кабан, чая́ть — оленья важенка выйдет на поляну, а может статься, и та хромая лисица, что ужо второй месяц таскает кур из нижней деревни.       Надобно проведать, не задрал ли кто скотину, не проломило ли ветром загородь, не забрели ли в графские угодья охотники чужие. С собою же брал он лишь нож, моток веревки да фонарь сальный. Порою мнилось ему, что тело его хранит отголоски чего-то, чего он сам ужо не помнил, какого-то морочащего страха, связанного с лесом и светом лунным, но отгонял он ощущение сие. — Готовь ловушку, — молвил он ворону, хотя птица, конечно, не могла ничего приготовить, и он это знал. То была давняя привычка — говорить вслух, дабы слышать глас свой. — Поставлю я петли на тропе, у дуба развесистого, где они всегда ходят на водопой. И замажу приманку смолою, чтобы стоял запах на всю округу. Пущай думают, что меня нет, что сижу я в замке и дремлю у печи. Но когда подойдут — будет поздно.       Зашагал он к двери, припадая на правую ногу. Рана от падения с лошади давала о себе знать в погоду сырую. Ворон коротко и хрипло каркнул вослед, и тот звук напомнил скрип петли несмазанной. Юнги задержался на мгновение, оглянувшись на клетку. Цепочка серебряная, коей птица была привязана, была цепью от псарского сворника — приспособил он ее, когда ворон впервые прибился к замку, голодный и с крылом перебитым. Он выходил его, и птица осталась, хотя могла бы улететь, когда рана затянулась. За двадцать лет она так и не покинула его. Юнги думал порою, что сие — глупость, привычка или птичья лень искать корм самой, когда ей приносят мясо и воду. Но иногда, особенно в такие ночи, когда луна висела низко и в груди ныло, чудилось ему, что ворон знает нечто, чего не знает он сам. Что молчит и зрит. И он не прогонял это чувство — пусть будет. В башне и так мало звуков, а это карканье хотя бы разгоняет тишину.       Повернулся он снова к окну, и взгляд его скользнул по долине. Пересчитывал он огни деревенские — занятие привычное, почти ритуал, что помогал утихомирить мысли. Три десятка, как и всегда. Но вдруг задержался он на одном огоньке, том, что горел в лачуге крайней у лесной опушки, где обычно жили бедняки, а то и вовсе никто. Огонь тамошний был необычен, яркий, почти белый, точно в плошке горело не масло прогорклое с фитилем тряпичным, но нечто иное, возможно, свеча восковая или лучина сосновая. Юнги прищурился. Внизу, вероятно, поселился новый человек, может, беглый ремесленник или торговец, снявший лачугу на время, дабы не платить за постоялый двор. Ничего сверхъестественного, в деревне иногда появлялись чужаки, и они всегда привлекали внимание, и крестьян, и его самого.       Однако в груди у него кольнуло неприятно. Почуял он спазм знакомый, что всегда накатывал перед волнением. Свет сей показался ему спокойным, словно в той лачуге сидел человек, не знающий страха или, напротив, знающий его столь хорошо, что умеет с ним уживаться. Юнги поморщился. Слишком много он думает и придает значения случайностям. За двести лет одиночества мозг его привык искать смыслы там, где их нет, и он давно научился не доверять сему. Но ночь стояла сырая, луна поднималась, а суставы начинали сильнее ныть, и все вместе делало его раздражительным и тревожным. — Завидный улов, — молвил он, и губы его скривились в усмешке невеселой. Чаять, у сего нового пришлеца сыщется нечто пригодное в быту: нож добрый, аль свечи, аль даже книга, коли грамоте разумеет. Однако ведал он, что вряд ли решится подступиться. Ужо давно не приближался он к незнакомцам, ибо надоело ему зреть, как люди отводят очи.       На столе зашипели свечи, язычки их качнулись от сквозняка, и одна погасла, оставив после себя струйку дыма тонкую. Юнги не стал возжигать ее снова — довольно было и оставшейся. Опустил он руку в карман колета и извлек оттуда мешочек холщовый, завязанный шнурком кожаным. Внутри были зверобой и полынь, заготовленные еще с осени прошлой. Развязал он тесьму и с усилием втянул в ноздри запах горьковатый. То было снадобье от головной боли и бессонницы, перенятое у знахаря местного лет тридцать назад. Травы немного прочищали нос и отгоняли ночные приступы тошноты, однако запах их напоминал ему о лечебнице, где лежал он после падения с лошади, и то воспоминание было неприятным.       Из щелей в полу, там, где доски расходились, тянуло порой запахом кисловатым из подклета, где держал он вчерашнюю кабанью тушу, подвешенную на крюк. Мясо было свежим, но кровь еще сочилась, капала в плошку глиняную, и тот запах смешивался с духом земляным и прелыми листьями, какие наносило ветром через щель в ставне. Привык он к сему запаху, как привыкают к запаху собственного жилья, но ныне, пред выходом, чудился он ему особенно острым и въедливым. Прикрыл он мешочек и завязал его, разумея, что ни травы, ни привычные ритуалы не могут унять той тревоги, что нарастала с каждой минутой.       Днесь нощью выйдет он в лес. Проверит заячьи ловушки и силки у ручья, а заодно наберет хвороста для печи. Но ведал он, что, может статься, встретит того нового человека, коли тот окажется на опушке аль возле дуба векового, где обычно ходят за водой. Не ведал он, что скажет ему при встрече. Лорд избегал разговоров с чужаками, ибо голос его срывался на хрип, слова путались, и чувствовал он себя глупым и старым. Но в глубине души боялся он не сего. Боялся он, что сей новый человек, коли и впрямь не убоится ни волков, ни леса темного, ни господина хромого одинокого, может статься тем, кто понудит его вспомнить, что когда-то он был иным, что умел говорить, смеяться и жить. И тогда доведется ему признать, что никто не придет его спасать — ни через двести лет, ни через тысячу.       Вздохнул он, взял со стола фонарь сальный, проверил фитиль, не пролилось ли масло. Затем затянул потуже пояс, взял нож в ножнах и вышел из комнаты, плотно притворив за собою дверь дубовую. Сначала скрипнули ступени, потом где-то внизу скрипнула половица. Ночь только зачиналась. Надобно было успеть до того, как поднимется ветер порывистый и начнется дождь, ибо небо сулило ненастье, а не хотелось ему вымокнуть до костей, сухой одежды в замке оставалось все меньше, а мытье и сушка были делом хлопотным. Спускался он в темноту, ощущая привычную тяжесть в ногах и ломущую боль в колене, и думал о том, что, может статься, завтра он решится подступиться к той лачуге на опушке, просто чтобы поглядеть, кто там живет, и, коли повезет, выменять книг аль свечей. А может, и нет, как всегда.