Точка плавления

Лихорадочный бред и горькая правда

Тилл проснулся рывком, тяжело хватая ртом воздух, словно всё ещё пытался выплыть из тёмной озёрной глубины. Его било крупной, неуправляемой дрожью, а простыни под ним казались одновременно ледяными и обжигающе горячими. В глаза ударил слишком яркий утренний свет. В комнате пахло сухими травами, спиртом и горькими лекарствами. — Тилл! Боже, ты проснулся! — раздался совсем рядом тихий, испуганный возглас. Тилл повернул голову, превозмогая дикую, раскалывающую лоб боль. Рядом с кроватью на стуле сидела Мизи. Её розово-голубые хвостики были небрежно растрёпаны, под глазами залегли тени от бессонной ночи, но на лице тут же расцвела искренняя, тёплая улыбка облегчения. Она потянулась к нему, бережно трогая ладонью его лоб. — Где... где он? — хрипло, едва слышно выдавил Тилл, и его пальцы судорожно вцепились в одеяло. В голове путались обрывки ночного кошмара: синие вспышки молний, гнилые доски эллинга, прибывающая чёрная вода и... ледяные тиски чужих рук. — Всё хорошо, Тилл, ты в безопасности, в доме, — Мизи ласково погладила его по плечу, пытаясь успокоить. — Иван внизу. Боже, Тилл, тебе так повезло... Если бы Иван не побежал за тобой в этот жуткий ураган, если бы не закрыл тебя собой в том сарае... Он ведь всю ночь согревал тебя, свою куртку отдал. Сам вернулся синий как смерть, его Хёнву еле горячим чаем отпоил. Каждое слово Мизи падало Тиллу на грудь раскалённым свинцом. Его буквально затошнило от поднимающейся изнутри дикой, удушающей несправедливости. «Согревал? Спас?!» — мозг Тилла отказывался принимать эту безумную, перевёрнутую реальность. В его памяти отчётливо горел вкус ментола на губах и шёпот Ивана: «Ты принадлежишь мне». Но Мизи смотрела на него с такой чистой, слепой благодарностью к его мучителю, что Тилл понял — ловушка захлопнулась ещё до того, как он открыл глаза.

Заботливый капкан

Дверь спальни тихо приоткрылась, и в комнату заглянули Хёнву и Дьюк. Заметив, что Тилл пришёл в себя, они заметно расслабились. Дьюк зашёл первым, привычно взъерошив светлые волосы, но на его лице не было привычной беззаботной улыбки. — Ну ты и устроил нам весёлую ночь, каскадёр, — беззлобно проворчал Дьюк, присаживаясь на край соседней кровати. — Иван ради тебя чуть лёгкие не выплюнул в этом лесу. — Тилл, мы всё понимаем, — Хёнву поправил очки, его пирсинг в брови тускло блеснул. Он говорил серьёзно, как старший. — Вчера у костра... ну, с этой игрой. Все перебрали, Иван глупо пошутил, ты психанул. Но бежать в шторм на озеро — это за гранью. Иван повёл себя как настоящий мужик. Давай ты больше не будешь устраивать такие забеги, ладно? — Вы... вы не понимаете... — Тилл попытался приподняться, но его тело было свинцовым, а сорванное горло выдавало лишь сиплый, надтреснутый шёпот. — Он... он больной... Он запер меня там... Хёнву лишь вздохнул и мягко, но настойчиво уложил Тилла обратно на подушки. — Тилл, хорош. У тебя просто бред из-за высокой температуры. Иван сам едва дышал, когда мы ветку с двери убирали. Отдыхай. Мы внизу, собираем вещи. Надо возвращаться в город, пока тебе совсем не поплохело. Когда они вышли, забрав с собой Мизи, чтобы та помогла на кухне, Тилл остался один. Он смотрел в потолок, и внутри него, пробивая слабость и озноб, закипала чистая, ядовитая, концентрированная ярость.

Нападение

Дверь открылась снова. На этот раз — беззвучно. В комнату плавно прошёл Иван. На нём был сухой тёмный свитер, он выглядел спокойным, умытым и аккуратным, только на бледных щеках остался лёгкий след ночного холода. В руках он нёс кружку с горячим бульоном. Иван подошёл к кровати, плавно опустил кружку на тумбочку и посмотрел на Тилла. В его цейлонитовых глазах не было ни капли той усталости, о которой говорили друзья. Там горело тихое, торжествующее пламя. — Как ты себя чувствуешь, Тилл-а? — тихо, с невыносимо нежной заботой спросил он, наклоняясь чуть ближе. Это стало последней каплей. Разум Тилла окончательно затопило глухим, слепым гневом. С диким, хриплым рыком Тилл резко отбросил одеяло и всем телом выбросился вперёд. Он снёс Ивана со стула. Они с грохотом рухнули на деревянный пол. Тилл оказался сверху, навалившись всей своей массой, и его пальцы мертвой хваткой вцепились в горло Ивана. — Тварь! Ублюдок! — хрипел Тилл, сдавливая чужую шею изо всех сил. На его глаза наворачивались злые, горячие слёзы бессилия. — Ненавижу! Я убью тебя, слышишь?! Я задушу тебя прямо здесь! Иван даже не попытался защититься. Его длинные руки безвольно лежали на полу, хотя он легко мог скинуть ослабшего от лихорадки Тилла. Иван лишь шире открыл свои темнеющие цейлонитовые глаза, глядя на Тилла снизу вверх. На его синеющих губах, содрогающихся от нехватки воздуха, появилась блаженная, безумная улыбка. Ему нравилась эта ярость. Нравилось, что Тилл касается его — пусть даже так, пытаясь лишить жизни.

Ловушка захлопывается

— Тилл! Блять, пусти его! Дверь с грохотом распахнулась. В комнату влетел Хёнву, за ним — перепуганная Мизи и Хёна. Застав жуткую картину, Хёнву без лишних слов бросился вперёд. Они с Хёной вдвоём силой начали оттаскивать Тилла назад. — Отпустите! Я убью его! Он больной! — кричал Тилл, срывая голос, извиваясь и пытаясь вырваться из рук друзей. Его мятные волосы растрепались, лицо пылало от гнева и жара, и в глазах компании он сейчас выглядел абсолютно невменяемым, опасным психопатом. Иван остался лежать на полу. Он судорожно, хрипло вдохнул воздух, заходясь в тяжёлом, надрывном кашле. Медленно, подрагивая, он поднялся на локтях, держась рукой за шею, где уже наливались багровые отпечатки пальцев Тилла. — Хёнву... не надо, отпусти его, — сиплым, сорванным голосом проговорил Иван, с трудом поднимаясь на ноги и виновато улыбаясь испуганной Мизи. — Всё нормально... Он просто... он не понимает. У него сильный жар. Ему больно... Мизи в ужасе попятилась к выходу, пряча лицо на груди у подошедшей Суа. Суа стояла в дверном проёме, бережно прижимая к себе дрожащую Мизи. Её круглые очки сползли на кончик носа, а взгляд был прикован к Ивану. В глазах Суа читалась глубокая, безысходная скорбь. Она всё понимала. Иван только что окончательно растоптал Тилла в глазах их друзей. Он выставил жертву безумцем, а себя — великодушным мучеником, который готов простить даже попытку своего убийства.

Тяжёлая дорога домой

Сборы были быстрыми и гнетущими. Никто больше не разговаривал, не шутил. Уютный деревянный дом остался позади, скрывшись за пеленой сосновых веток. В машине парней царило гробовое молчание. Дьюк, который обычно не затыкался ни на минуту, молча смотрел в боковое окно. Хёнву сосредоточенно вёл машину, изредка бросая хмурые, предостерегающие взгляды в зеркало заднего вида. Тилл сидел на заднем сиденье, зажатый в углу. Его бил озноб, но он принципиально отказался от куртки Ивана, завернувшись в свой старый, колючий свитер. Он чувствовал себя абсолютно, глухо изолированным от всего мира. Между ним и его друзьями выросла невидимая, но непреодолимая стена. Они не злились на него — они его боялись и жалели, считая психически нестабильным. На переднем сиденье сидел Иван. Он ехал молча, слегка прислонившись головой к стеклу. Воротник его свитера скрывал тёмные следы пальцев Тилла на шее, но Иван то и дело легонько касался их кончиками пальцев, словно проверяя, на месте ли этот невидимый для других ошейник. И когда Иван на секунду повернул голову, поймав в зеркале пустой, потухший взгляд Тилла, его губы тронула едва заметная, ласковая улыбка. Они возвращались в город. Но для Тилла этот шторм уже никогда не закончится.