Точка плавления

Белый шум и рваные края

Ледяная вода из-под крана шумела, заполняя крошечную душевую общежития плотным белым гулом. Тилл стоял, опёршись ладонями о влажный бортик раковины, и смотрел на свои руки. Его пальцы дрожали. Подушечки были стёрты почти до мяса — старая, дурная привычка сдирать кожу вокруг ногтей каждый раз, когда тревога начинала затапливать лёгкие. Когда дышать становилось совсем трудно, Тилл просто сжимал кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони, оставляя на них глубокие багровые полумесяцы. Физическая боль была его заземлением. Единственным способом заглушить ментальный хаос, бушующий в голове. Он прикрыл глаза, и перед мысленным взором мгновенно вспыхнул солнечный, но бесконечно удушливый день из детства. Ему было около семи. Мизи, его лучшая подруга с детского сада, тогда в очередной раз притащила его на детскую площадку за старыми домами. Она сияла, держа за руку Суа — девочку-дизайнера из параллельной группы. Тилл не хотел идти, он ненавидел новые компании, но ради Мизи согласился. И именно там он впервые столкнулся с Ним. Иван, старший кузен Суа, сидел на краю деревянной песочницы. На нём была идеальная, чистая одежда, а на лице — вежливая, но абсолютно пустая маска. Тиллу сразу стало не по себе. Пока девочки увлечённо строили что-то из песка и делились мелками, Иван не двигался. Он просто смотрел на Тилла. Этот взгляд — неестественный, немигающий, цейлонитовый — буквально пригвоздил Тилла к месту. Тилл пытался отвернуться, пытался рисовать, но кожей чувствовал, как чужие чёрные глаза медленно препарируют его, изучая каждое движение. В какой-то момент Тилл не выдержал. Внутри него вскипела дикая, паническая ярость. — Чего ты вылупился?! — заорал маленький Тилл на всю площадку, вскакивая на ноги. Его голос сорвался на визг, кулаки сжались до белых костяшек. — Хватит на меня пялиться! Слышишь?! Перестань! Мизи и Суа испуганно замерли. Но Иван… Иван даже не вздрогнул. На его бледном детском лице медленно расплылась мягкая, жуткая в своей неестественности улыбка. Он словно только и ждал этой вспышки. Именно тогда Тилла впервые затрясло от липкого, необъяснимого страха, и он впервые до крови расковырял пальцы, пытаясь успокоиться. Тилл резко открыл глаза в настоящем и шумно выдохнул, умывая лицо ледяной водой. Он потянулся к шее, нащупав под чокером горящую, содранную кожу там, где Иван сорвал пластырь. С тех пор ничего не изменилось. Тилл по-прежнему защищался от него криком и агрессией, а Иван по-прежнему заживо жрал его своим цейлонитовым взглядом.

Стерильный лёд и отсутствие страха

В это же время на крытом катке было темно. Свет прожекторов давно выключили, и арену освещал лишь слабый, синеватый свет луны, пробивающийся сквозь высокие окна под потолком. Свист лезвий о лёд звучал ритмично, резко, почти гипнотически. Иван летел по кругу на безумной скорости. Он заходил на сложнейший прыжок в полной темноте. Толчок, три стремительных оборота в воздухе — и жёсткое, болезненное падение на колено. Глухой удар о лёд эхом разнёсся под сводами пустого стадиона. Иван даже не поморщился. На его бледном лице не отразилось ни единой эмоции. Он медленно поднялся, проигнорировав острую вспышку боли в суставе, и поехал на новый заход. Его лодыжки внутри жёстких фигурных коньков давно были стёрты в кровь от изнурительных тренировок, но Иван этого просто не замечал. Физическая боль для него не существовала — его тело было лишь послушным инструментом. Он затормозил у бортика, тяжело дыша, и посмотрел на свои ладони. В его голове всплывали картинки из прошлого. Детство, в котором он всегда был лишь молчаливой тенью кузины Суа. Его таскали за собой, потому что он был одинок и не умел общаться. Но Ивану было плевать. Мир казался ему серым, стерильным и бесконечно скучным. Его не трогали даже отношения Мизи и Суа, которые со временем переросли во что-то большее. Иван часто наблюдал за ними со стороны и искренне, глубинно не понимал их. Для него их нежность, их забота, эти тихие разговоры и взаимные уступки казались фальшивкой. Слабостью. Блеклой иллюзией тепла. Разве это любовь? Любовь не может быть такой мягкой и безопасной. Настоящая любовь — это когда у тебя перехватывает дыхание от страха, когда ты хочешь запереть человека в клетке, чтобы он принадлежал тебе до последнего вздоха, когда ты готов уничтожить его мир, лишь бы остаться его единственной реальностью. Именно это он почувствовал, когда маленький Тилл впервые закричал на него на площадке. Этот дикий, взъерошенный мальчишка орал на него так, словно хотел разорвать на части. В его глазах горела такая чистая, искренняя, обжигающая ненависть, что у Ивана внутри впервые за всю жизнь что-то сладко заныло. Тилл не пытался быть вежливым. Тилл реагировал на него по-настоящему. Иван быстро понял: Тилл избегает их детской компании только из-за него. И Ивана это не ранило — это привело его в восторг. Тилл бежал от него, Тилл боялся его, Тилл тратил свои эмоции на то, чтобы ненавидеть его. Иван понял, что имеет колоссальную власть над этим бунтарем. Иван медленно коснулся своих губ кончиками пальцев. На них всё ещё оставался едва уловимый вкус соли и чужой кожи с шеи Тилла. Внутри Ивана разрасталась тёмная, удушающая пустота, которую мог заполнить только один человек. Тилл защищался от мира, причиняя боль себе. Иван же собирался забрать эту привилегию себе. Он станет единственным источником боли, страха и тепла для Тилла. «Ты можешь строить какие угодно стены, Тилл-а, — подумал Иван, и его цейлонитовые зрачки расширились в темноте катка. — Но я всё равно сломаю их. Я научу тебя дышать только мной. Даже если для этого мне придётся разрушить тебя до основания».

Иллюзия нормальности

Утренний кампус бурлил жизнью. Солнечный свет заливал внутренний дворик, где между парами собирались студенты. Мизи Сон буквально светилась. На ней была яркая персиковая куртка оверсайз, отлично сочетающаяся с её разноцветными волосами, а на лице блуждала сонная, но абсолютно счастливая улыбка. Она сидела на скамейке, уткнувшись носом в плечо Суа. Суа, как всегда, выглядела безупречно и утончённо в своих круглых очках в тонкой оправе и мягком оливковом худи. Она аккуратно поправляла выбившиеся пряди волос Мизи, что-то тихо и мягко ей шепча. Они делили один стаканчик кофе на двоих, и в этом простом жесте было столько естественного, спокойного тепла, что проходящие мимо люди невольно улыбались. Иван смотрел на них со стороны, прислонившись к кирпичной стене корпуса менеджмента. На нём было строгое чёрное пальто, идеально сидящее по фигуре, и тёмная водолазка — элегантный, холодный силуэт, резко выделяющий его из толпы. Рядом Хёнву Пак, его однокурсник, увлечённо рассказывал о планах Дьюка и Исаака на вечер. Хёнву выглядел чертовски стильно: кожаная куртка поверх белой футболки, аккуратная укладка, пирсинг в брови блестел на солнце. Он то и дело поправлял очки, жестикулируя рукой с зажатым в ней энергетиком, но Иван его почти не слышал. Иван наблюдал за сестрой и Мизи. В его цейлонитовых глазах отражалось глубинное, холодное недоумение. «Как они могут называть это любовью? — думал Иван, лениво следя за тем, как Суа стирает пальцем след от пенки с губы Мизи. — Это так пресно. Так безопасно. Никто из них не боится потерять контроль. Никто не балансирует на краю пропасти. Это не любовь, это просто привычка быть удобными друг для друга». Для Ивана любовь была синонимом удушья. Если твоё сердце не сжимается от дикого, животного страха, что человек перед тобой может уничтожить тебя одним словом — значит, ты ничего не чувствуешь. Любовь должна подчинять. Она должна пахнуть ментолом, кровью и паникой.

Точка невозврата

— О, Тилл! Мы здесь! — звонкий голос Мизи разрезал гул толпы. Иван медленно перевёл взгляд. Тилл шёл через дворик, как всегда, взъерошенный, в своей объёмной тёмной куртке и со старыми наушниками, висящими на шее. Он выглядел так, словно не спал всю ночь — под глазами залегли тени, а пальцы в карманах куртки судорожно сжимались. На его ладонях белели свежие пластыри, скрывающие разодранную вчера кожу. Тилл резко замер, услышав Мизи. Он искренне хотел подойти к ней, но его взгляд мгновенно наткнулся на чёрную фигуру Ивана, стоящую чуть позади. Иван не двигался. Он просто смотрел. Точно так же, как тогда, в детстве, на площадке. Тилл почувствовал, как к горлу подступает знакомый липкий ком. Кожа под чокером на шее, там, где вчера Иван так бесцеремонно сорвал пластырь, мгновенно зазудела от фантомного жжения. Ему безумно хотелось развернуться и уйти, сбежать на свой музыкальный факультет, подальше от этого немигающего цейлонитового взгляда. Но Мизи уже активно махала ему рукой, и Суа мягко улыбалась, приглашая его присоединиться к их маленькому кругу. Иван сделал едва заметный шаг вперёд, отделяясь от Хёнву, и его губы тронула та самая едва уловимая, пугающая улыбка, которую Тилл ненавидел больше всего на свете. Улыбка, которая говорила: «Я знаю, что ты боишься. И мне это нравится».