Точка плавления

Клеймо на шее

Тилл стоял перед тусклым зеркалом в полутёмной душевой общежития, опёршись ладонями о холодный фаянс раковины. Вода из крана хлестала мощной струёй, но он даже не думал её закрывать. Он медленно оттянул воротник серого худи вниз. На бледной коже шеи, прямо над ключицей, отчётливо выделялось багрово-красное пятно — след от зубов Ивана. Пятно горело, словно его прижгли раскалённым клеймом. Тилл с силой потёр его мокрыми пальцами, пытаясь буквально содрать, смыть это напоминание, но кожа лишь сильнее заалела, отзываясь тупой болью. Его трясло. И это была не просто злость. Тилла душило дикое, паническое чувство того, что его личные границы — те самые стены, которые он так тщательно строил вокруг себя годами — были взломаны и растоптаны. Иван не просто прикоснулся к нему. Он оставил на нём свой знак, который теперь невозможно было спрятать от чужих глаз. — Эй, Тилл, ты там тонешь, что ли? — в дверь душевой нетерпеливо постучал Дьюк. — Вылезай, Хёна зовёт пить чай в общую комнату, она притащила какие-то безумные пирожные. — Сейчас, — глухо отозвался Тилл. Он быстро выключил воду, сорвал с крючка чёрный спортивный пластырь и резким движением наклеил его прямо на шею, полностью закрывая след. Сверху он натянул плотный тканевый чокер — деталь своего привычного гардероба, которая теперь служила ему настоящим щитом. Тилл глубоко вздохнул, заставил свои руки перестать дрожать и вышел в коридор.

Чужие следы

К одиннадцати часам вечера шум в общежитии наконец утих. Тилл не пошёл пить чай с ребятами. Он сослался на головную боль, дождался, пока Дьюк уснёт, и, прихватив гитарный чехол, спустился в подвал корпуса искусств. Там, в самом конце коридора, находилась старая, наполовину заброшенная репетиционная каморка, ключ от которой был только у него и у куратора факультета. Это было его единственное безопасное место. Место, где он мог побыть наедине со своим хаосом. Тилл толкнул тяжёлую деревянную дверь, вошёл внутрь и привычно щёлкнул выключателем. Пыльная жёлтая лампочка под потолком лениво загорелась, освещая старый диван, кучу разбросанных нот и пустые бутылки из-под газировки. Тилл закрыл дверь на засов, облегчённо выдохнул и подошёл к своему рабочему столу. Он расстегнул молнию гитарного чехла, собираясь достать инструмент, но в следующую секунду его сердце пропустило удар. На верхней деке его старой акустической гитары лежал посторонний предмет. Это была небольшая, прямоугольная коробочка из плотного чёрного картона, перевязанная серебряной лентой. А рядом с ней — новый, дорогой комплект струн той самой американской марки, которую Тилл безуспешно искал во всех музыкальных магазинах Сеула последние полгода. Струны, которые стоили как половина его месячной стипендии. Тилл медленно, словно коробочка могла взорваться, протянул руку и сорвал ленту. Внутри, на чёрном бархате, лежал изящный серебряный медиатор с гравировкой в виде переплетённых терновых ветвей. И маленькая, идеально сложенная записка. «Твои пальцы слишком ценны, чтобы резать их о дешёвый металл. Играй на хороших струнах. И только для меня. — И.» Тилл отшвырнул записку, словно она была ядовитой. В воздухе каморки, сквозь привычный запах пыли и старого дерева, вдруг отчётливо проступил едва уловимый, но совершенно однозначный аромат ментола. Кто-то был здесь. В его запертой комнате. Кто-то перебирал его вещи, прикасался к его гитаре, сидел на его диване. И этот «кто-то» оставил ему подарок, который больше походил на изощрённое предупреждение.

Абсолютное присутствие

— Тебе не нравится подарок? — тихий, бархатистый голос раздался из самого тёмного угла каморки, заставив Тилла подпрыгнуть на месте. Из глубокой тени за старым нерабочим пианино медленно поднялась высокая фигура. Иван сидел там всё это время. В полной темноте, без единого звука, просто дожидаясь, пока Тилл придёт. На нём была простая чёрная водолазка с высоким горлом и тёмные брюки — в полумраке он казался бесплотным призраком, материализовавшимся из чужих кошмаров. Его цейлонитовые, абсолютно чёрные глаза тускло поблёскивали в жёлтом свете лампы. — Ты… как ты сюда вошёл?! — Тилл отступил на шаг назад, его ладонь инстинктивно легла на гриф гитары, словно он собирался защищаться ею как оружием. — У тебя нет ключа! Это частная территория! Иван сделал ленивый шаг вперёд. В его движениях не было угрозы, но атмосфера в тесной каморке мгновенно сгустилась до предела, перекрывая кислород. Она давила на плечи, заставляя стены визуально сужаться. — Для меня нет закрытых дверей в этом кампусе, Тилл-а, — мягко, почти нежно произнёс Иван, останавливаясь в паре шагов от него. Его взгляд мгновенно зацепился за чёрный пластырь на шее Тилла. Фигурист недовольно прищурился, и в его цейлонитовых глазах на секунду полыхнуло что-то пугающе острое. — Зачем ты это спрятал? Тебе стыдно за то, что произошло между нами на катке? — Между нами ничего не произошло! — крикнул Тилл, его голос сорвался на хрип. Он чувствовал себя загнанным в угол зверем. — Ты просто напал на меня, как безумный! Забери свои грёбаные струны, забери этот медиатор и катись к чертям из моей репетиционной! Прекрати преследовать меня! Иван резко, в один бесшумный шаг, сократил расстояние между ними. Тилл даже не успел вскинуть руку, как холодные, длинные пальцы Ивана мёртвой хваткой легли на его запястье, лишая возможности пошевелиться. Вторая рука Ивана плавно легла на шею Тилла, кончиками пальцев цепляя край пластыря. «Злись… — мысленный поток Ивана был монолитным, тяжёлым и леденящим, как толща чёрной воды под льдом. — Кричи на меня, пытайся прогнать. Но ты никогда больше не будешь один, Тилл. Я буду в каждой твоей песне, в каждой комнате, куда ты попытаешься сбежать. Я буду знать, чем ты дышишь, о чём думаешь перед сном. Твоя музыка, твой голос, твоё тело — теперь это моя личная собственность. И я уничтожу любую стену, которую ты попытаешься построить между нами». — Я не преследую тебя, глупый, — прошептал Иван, наклоняясь к самому уху Тилла, обдавая его кожу ментоловым дыханием. Его пальцы с силой потянули за край пластыря, медленно и болезненно отрывая его от нежной кожи шеи, обнажая багровое клеймо. — Я просто забираю то, что принадлежит мне по праву. Привыкай к моему присутствию. Теперь я везде.