Точка плавления

Холодный приют

Понедельник встретил кампус серой, унылой изморосью. Эйфория после пятничного выступления музыкального факультета постепенно угасала, сменяясь рутиной. Тилл шёл по длинному переходу между главным корпусом и спортивным комплексом, чувствуя себя на редкость паршиво. Ему нужно было вернуть Ивану подписанный деканатом обходной лист по поводу аренды площадки под колонки — формальность, которую заставил выполнить куратор, чтобы «замять конфликт цивилизованно». Тилл до последнего пытался спихнуть эту задачу на Дьюка или даже Мизи, но Суа мягко, но непреклонно отрезала: «Ты кашу заварил, тебе и ставить точку. К тому же, Иван принимает документы только лично». Двери спортивного комплекса закрылись за спиной Тилла с глухим стуком, отсекая шум улицы. Здесь, внутри, пахло льдом, хлором из бассейна и дорогой кожей. Тилл поёжился от резкого сквозняка и направился к крытому катку. На трибунах было пусто и темно. Единственным источником света были мощные прожекторы над самой ледовой ареной. Тилл остановился у защитного бортика, засунув руки в карманы толстовки. На льду был Иван. Он тренировался в полном одиночестве. Без музыки, под один лишь ритмичный, острый свист лезвий, режущих лед. На Иване был обтягивающий чёрный тренировочный лонгслив, подчёркивающий острые линии плеч и тонкую талию. Фигурист двигался с пугающей, гипнотической грацией. Каждый его прыжок, каждый разворот были математически выверены, но в этой безупречности чувствовалось что-то хищное, опасное. Тилл поймал себя на том, что затаил дыхание, наблюдая за его скольжением. Атмосфера вокруг этого парня всегда была плотной, давящей, заставляющей всё тело напрягаться в предчувствии угрозы. Иван плавно затормозил у противоположного бортика, подняв облако ледяной крошки. Он не оборачивался, но Тилл понял: тот знал, что он пришёл, ещё в ту секунду, когда открылась входная дверь. Медленно, лениво Иван развернулся и поехал в сторону Тилла.

Чужое внимание

Иван легко перемахнул через бортик, даже не сбавляя шага, и накинул на плечи тёмную куртку. Он остановился напротив Тилла, возвышаясь над ним на добрый десяток сантиметров из-за коньков. На его лице не было ни капли усталости — лишь пара прядей чёрных волос прилипла к бледному лбу. — Ты опоздал, Тилл-а, — ровно произнёс Иван. Его черные глаза заскользили по лицу Тилла, словно сканируя его состояние после концерта. — Я ждал тебя к десяти. — Держи свои бумажки, Чон, — Тилл резко вытащил из кармана сложенный вдвое лист и протянул его Ивану. — Всё подписано. Мы квиты. Больше у твоего дурацкого комитета не должно быть к нам претензий. Иван проигнорировал протянутую бумагу. Вместо этого он сделал шаг вперёд, вынуждая Тилла отступить назад, пока тот не упёрся поясницей в холодный пластиковый бортик катка. — В пятницу на площади было слишком много людей, — тихо, почти интимно произнёс Иван, и в его голосе проскользнула странная, вибрирующая нота. Он протянул руку и медленно, кончиками пальцев, коснулся воротника толстовки Тилла, поправляя его. Тилл замер, затаив дыхание. Атмосфера между ними мгновенно сгустилась, став тяжёлой и душной, несмотря на холод, идущий от льда. — Какая тебе разница? — хрипло спросил Тилл, пытаясь перехватить руку Ивана, но тот увернулся, скользнув пальцами выше — к шее Тилла, едва заметно очерчивая линию его челюсти. Пальцы Ивана были ледяными, но они обжигали. — Мне не понравилось, как они на тебя смотрели, — Иван наклонился чуть ближе, и его цейлонитовые зрачки расширились, практически затопив радужку черной глубиной. — Мизи держала тебя за руку. Хёна трогала твои плечи. Все эти жалкие студентишки в первом ряду тянули к тебе свои грязные руки, Тилл. Они кричали твоё имя так, словно имеют на это право. Тилл почувствовал, как по спине пробежал табун ледяных мурашек. Это не было обычной ревностью или злостью соперника. В глазах Ивана горело что-то другое — тёмное, бездонное, граничащее с одержимостью. Этот взгляд буквально парализовал, лишая возможности мыслить рационально. — Ты спятил… — выдохнул Тилл, пытаясь сбросить это оцепенение. — Они мои друзья. Мои слушатели.

Тёмная одержимость

Иван резко подался вперёд, практически прижимаясь своим телом к Тиллу. Его ладонь переместилась на затылок гитариста, пальцы запутались в серебряных волосах, слегка натягивая их и вынуждая Тилла запрокинуть голову. — Они никто, — прошептал Иван прямо в его губы. В его тихом голосе сквозило абсолютное, пугающее безумие. — Они не знают тебя так, как я. Они не видят, как ты ломаешься. Они не знают, как звучит твой настоящий, сорванный голос, когда тебе больно или когда ты в ярости. Они видят лишь красивую картинку на сцене. «Пусть смотрят… — мысленный поток Ивана закручивался в чёрную, удушающую воронку. — Пусть пытаются забрать тебя у меня. Я уничтожу каждого, кто посмеет коснуться тебя. Я запру тебя в этой ледяной коробке, Тилл. Я сломаю твои гитары, я сожгу твою студию, если это потребуется для того, чтобы ты смотрел только на меня. Ты будешь петь только для меня. Твои слезы, твоя ярость, твоя жизнь — всё это принадлежит мне со дня нашей первой встречи». Тилл попытался вырваться, его руки упёрлись в грудь Ивана, но тот даже не шелохнулся. Фигурист держал его мёртвой, стальной хваткой, и его цейлонитовые глаза буквально гипнотизировали, вытягивая из Тилла все силы. В этой удушающей, безумной атмосфере Тилл чувствовал себя птицей, запутавшейся в липкой паутине хищника. Ему было страшно, но в то же время внутри него поднималась какая-то извращённая, дикая волна адреналина. — Иван… пусти… — прохрипел Тилл, его пальцы судорожно сжали ткань лонгслива на груди парня. — Я никогда тебя не отпущу, Тилл-а, — Иван улыбнулся — мягко, почти нежно, но эта улыбка на его бледном лице выглядела по-настоящему жутко. — Ты ведь сам пришёл ко мне. Ты сам принёс себя в мой капкан. Иван медленно опустил лицо и прижался губами к пульсирующей вене на шее Тилла. Этот поцелуй-укус был собственническим, болезненным и лишающим всякой воли. Тилл вздрогнул, пальцы на ногах поджались в кроссовках, а из горла вырвался тихий, прерывистый стон. Весь мир за пределами этого холодного катка перестал существовать. Осталась лишь эта удушающая, пугающая атмосфера абсолютной одержимости, в которую Иван затягивал его всё глубже и глубже, не оставляя ни единого шанса на спасение.