И мы увидим лики звезд

Впервые Кристина услышала тяжелый металл совершенно случайно. При жизни отца она была тем, что называют «домашняя девочка»: после школы сразу спешила домой, не задерживаясь, по улицам не бродила, с неформалами не общалась. Магазины ее в ту пору не интересовали, да и просить денег у отца отчего-то всегда казалось стыдно, тем более, что их постепенно становилось все меньше, а он и так при любой возможности пытался порадовать ее всякими приятными мелочами. Подруг у Дайе, в сущности, не было, ведь ее, как вы помните, считали «странной» и «не от мира сего». Не гуляла она не только по этим причинам, но и потому, что их новый район был не самым безопасным: в округе процветала торговля наркотиками, и вечерами на тротуарах можно было увидеть смуглых полуголых людей, сидящих на картонках в позе лотоса с затуманенными глазами. Если бы они только медитировали на луну, то это никого бы не волновало, но, увы, одним из их развлечений отчего-то было приставать к прохожим не с самыми приятными намерениями, поэтому Кристина чаще всего сидела дома – с отцом либо у соседки. И далеко не всегда ее беспокоили нелегальные иммигранты. Один-единственный раз, когда девочка отважилась зайти одна в сомнительную кафешку напротив дома и сесть за столик на улице со своим компьютером, к ней немедленно подскочил оборванного вида француз, заявивший, страшно вращая белками, что работать в кафе нельзя! Ей пришлось захлопнуть ноутбук и поспешно сбежать оттуда; ясно, что ноги ее больше в этом заведении не было. Однако после переезда привычки Дайе изменились: новый район был вполне приличным, а пристойно-враждебное молчание опекунов настолько невыносимым, что Кристина то и дело пускалась в самостоятельные экспедиции. Единственным условием, которое при этом ставили ей Мартены, было соблюдение «комендантского» часа – десяти вечера, иначе органы проверки могли бы придраться к расписанию ребенка. И Кристина бродила по близлежащим улицам, площадям и паркам, в одном из которых как раз и приобщилась впервые к настоящему металлу. Огромная часть парковой территории была отгорожена сеткой, сцена располагалась далеко за ней, но звук долетал все равно: он проникал повсюду, раздирал барабанные перепонки, давил на нервы, топтался по психике. Он был самым отвратительным из всего, что Кристина когда-либо слышала. Группа неистовствовала где-то за деревьями; фиолетовые, синие, серебряные и красные вспышки доносились до девочки вместе с нотами (если можно было так назвать производимое музыкантами безумие). На заборе парка висел черный плакат, посреди которого тянулись огромные алые буквы: «THE FIFTY - RAMMSTEIN TRIBUTE BAND».

Первой мыслью Кристины было убежать отсюда как можно дальше: грохот был просто невыносим. Однако тут посреди адского лязга послышались членораздельные слова. Она не понимала их смысла, так как немецкого не знала, и все же догадалась, что это что-то вроде песни. Второй мыслью было: если бы это услышал отец, он бы упал в обморок! За сеткой стояли столики, за которыми сидели парни с девушками, лет на семь-восемь старше Кристины. Были, впрочем, и ее ровесники. Все они вели себя так, как будто происходящее было самым приятным времяпровождением на свете. Кто-то невозмутимо потягивал коктейль, кто-то курил – запах травки, не редкость в ее старом районе, явственно ощущался и здесь – а кто-то с энтузиазмом отбивал ритм, стуча кружкой по пластиковой поверхности. Вскоре музыканты прервались на отдых, и начался диджей-сет. Кристина уже и вправду собиралась сбежать, как вдруг ее окликнули. Честно говоря, сначала она даже не осознала, что обращаются именно к ней. Ее не знал здесь никто, да и сама она была никем – просто безликая серая капля, затерявшаяся в общем шуме. Однако голос повторил громче, да так, что ошибиться уже было невозможно: – Кристина! – Рудольф? У нее была ужасная память на лица, но это лицо она помнила хорошо. ______________________________________________________________________________ Кристине было одиннадцать. Они с Густавом отдыхали в Ницце – в кои-то веки выбрались на юг, к морю. Густав рассказывал дочери об этом городе с восторгом, не столько как о курорте, сколько как о паломнической святыне, вроде Лурда. В Ницце веками отдыхали знаменитые балерины и певицы, и именно туда ему довелось съездить в свой первый и единственный отпуск с любовью всей своей жизни, когда та была уже беременна Кристиной. Родителям Ирен принадлежала роскошная вилла на побережье, и влюбленные прожили три недели в левом крыле белоснежного дома с мраморными колоннами, отделанного в стиле арт-нуво. Густав с восторгом вспоминал, как они с Ирен грызли свежие яблоки прямо из их сада, сидя на полу гостиной перед копиями импрессионистов, и как замечательно плавали, причем даже на девятом месяце Ирен бесстрашно заплывала за буйки, подавая пример скрипачу. Непременными составляющими рассказов Густава о Юге были аромат сосен и кипарисов, длинные прогулки вдоль берега, постоянное купание при высоких волнах, резные ракушки, разноцветные камушки, мидии, которых они с Ирен поглощали в невероятных количествах и, конечно, музыка. Родители Кристины не пропустили тогда ни единого спектакля и ни единого концерта в Опере, благо сезон уже начался, так как отпуск проходил в сентябре. Долгожданная поездка состоялась уже после смерти бабушки Валериус. Густав наскреб последнее, что у него было, заявив, что Кристина просто обязана побывать на Ривьере, в местах ее легендарной матери. Путешествие на поезде было долгим и скучным, зато лазурь, которая ослепила девочку на подходе к морю, навсегда запечатлелась на ее сетчатке. Море – дивная, теплая, бескрайняя голубизна – оказалось самым красивым из всего, что она когда-либо видела в своей жизни. Также ей запомнились сладкие сочные фрукты, упругие помидоры с атласной кожицей и доброжелательные улыбки людей вокруг, не похожие на вечно хмурые выражения парижан. Здесь как будто царило вечное беззаботное веселье: пекарь продавал хлеб, подмигивая, в многочисленных кафешках на набережной было полно народу в любое время дня, и даже старушки, казалось, ходили по улицам, пританцовывая. Однако на этом все радости и заканчивались. Разумеется, ни о какой вилле и речи не шло: наследством родителей Ирен владела ее старшая дочь, рожденная в законном браке. А все, что мог себе позволить Густав, сводилось к грязноватой гостинице на окраине. Портье, пожилой громогласный марокканец, громко возмутился в ответ на просьбу поменять облепленное чужими волосами постельное белье, уверяя, что это всего лишь эффект стирки. До моря было три километра пешком, автобус ходил раз в час, такси стоило нереальных денег. На рестораны средств не было тоже, и Кристина с отцом питались фалафелями и кебабами из соседней забегаловки. Что уж говорить о пляже! Зонт с двумя лежаками стоил как целая неделя заработка скромного учителя музыки, так что им приходилось сгорать на соседнем клочке бесплатной территории, где пятки соседей утыкались в затылок Кристины, а ее собственные пятки, в свою очередь, упирались в затылок следующего отдыхающего. Густав, конечно, гордо заявил, что они с Ирен никогда не валялись под зонтом, а всегда купались дикарями, как истинная богема; но при этом он позабыл, что дело происходило в благословенном сентябре, а на дворе стоял разгар июля, и очень скоро спины обоих белокожих Дайе покрылись волдырями от ожогов. Но все это, в принципе, пережить было можно. Гораздо хуже было то, что приключилось на четвертый день их двухнедельного отпуска. Кристина в этот раз очень долго просидела в воде, а когда наконец вылезла и доплелась до их покрывала, Густав опять стал «странным». Его глаза сделались мутными, взгляд рассредоточенным, он бормотал какие-то глупости, потом потащил ее на набережную, порывался накупить ей мороженого, украшений из полудрагоценных камней, чипсов и кока-колы. Вот только девочку это почему-то вовсе не радовало, а наоборот. Она слишком хорошо знала, что следует за таким энтузиазмом. И в самом деле, уже через пару часов, в номере, Кристина наблюдала привычную картину: отец лежит на своей кровати, злобно что-то бормоча, а, когда она пытается заговорить с ним, отвечает самым грязным ругательством и переворачивается на другой бок с пьяным храпом. Слезы хлынули из ее глаз, и она выбежала из комнаты.Проскользнув мимо изумленного портье, хлопнув дверью и выскочив на жаркую, душную улицу, Кристина внезапно приостановилась, оглянулась, а затем махнула рукой и поплелась куда глаза глядят, не разбирая дороги. Она находилась в чужом городе, практически на чужой планете; единственный отвечающий за нее взрослый пребывал в данный момент в неведомом параллельном измерении, оставив в этом мире уродливое подобие себя, и попросить подмоги было совершенно не у кого. Дайе хорошо знала и ненавидела жалкое чувство беспомощности, охватывающее ее всякий раз, когда случалось ЭТО; но никогда прежде она не оказывалась еще в таком одиночестве. Кристина брела долго, тихонько хныча и упиваясь собственным страданием, и сама не заметила, как ноги привели ее обратно к морю; правда, открывшийся впереди пляж был ей незнаком. Она робко приблизилась к воротам, в которые перед нею только что прошло несколько человек, однако охранник грубо гаркнул, что это частное заведение, и все зонты зарезервированы для постоянных клиентов. Это стало для девочки последней каплей. Кристина присела прямо на обочине пыльной дороги, под недоуменными взглядами прохожих, и позорно разревелась в чашечки сомкнутых ладоней. Она понятия не имела, сколько проторчала в таком положении, все глубже погружаясь в пропасть тоскливой жалости к себе, пока кто-то не тронул ее за плечо. – Эй! Что с тобой? Кто-то обидел? – послышался мальчишеский голос. Дайе медленно подняла голову, неохотно отлепляя пальцы от зареванных щек. Перед нею стоял мальчишка лет двенадцати, то есть ненамного старше ее. У него были короткие светлые волосы и ярко-голубые глаза под светлыми же бровями. Пусть и блондин, на шведа он был не похож – тонкостью черт, скорее, напоминал бельгийца. Как выяснилось позже, его мама действительно была бельгийкой, а папа французом. И в отличие от Кристины, которая могла похвалиться в Ницце лишь сомнительным прошлым своих так и не расписавшихся родителей, Рудольфу действительно было чем гордиться. Его отец был топ-менеджером крупнейшего холдинга телефонных компаний в Европе. Их абсолютно нормальной и благополучной семье принадлежали роскошный аттик в районе Марсова поля в Париже, «охотничий домик» в Нормандии и настоящая вилла на здешнем побережье. У Рудольфа было две младших сестры и старший брат; он посещал престижную школу при Коллеж де Франс, носил только самые дорогие и экологичные марки одежды и обуви и очень слабо представлял себе мир за пределами узкого круга избранных, к которому принадлежал от рождения. Разумеется, все это Кристина узнала не сразу, а в последующие дни их отдыха на море. На тот момент она только обратила внимание на удивительный узор его голубой рубашки – крошечные желтые верблюдики с погонщиками – и белоснежные "найки" на ногах; а еще на добродушный и любопытный взгляд, к каким не привыкла. Под этим взглядом казалось особенно неприятно выглядеть плаксой. – Никто меня не обижал, – буркнула она смущенно, подбирая первый попавшийся предлог, чтобы не рассказывать об отце. – Просто хотела попасть на пляж, а меня не пустили, вот и все. – И только-то? – рассмеялся мальчишка; его смех каким-то чудом прозвучал не обидно, а сочувственно. – Ну, эту проблему решить легко. Филу’, иди сюда! Тут только девочка заметила высокого, сухощавого и также светловолосого молодого человека, гораздо старше их обоих, который держался поодаль, ближе к воротам, и сверлил ее куда менее благожелательным взглядом, чем мальчишка. – Чего тебе, Рудуду’? – довольно сварливо отозвался он, неохотно приближаясь к ним. Мальчик притворно сердито топнул ногой: – Сто раз просил тебя так меня не называть! Теперь ты мне должен. Вот эту девчонку не пускают на пляж, проведи ее с нами, пожалуйста. Филу – очевидно, Филипп – нахмурился: – Раз не пускают, значит, у нее нет здесь абонемента. Пусть идет туда, где зонт у ее родителей. Тут же частная территория. Кристина побагровела от стыда, а Рудуду продолжал настаивать: – Какой же ты душный, Филу! Ну что тебе стоит, сложно, что ли, поговорить с охранником? Все равно Луиза не соизволила приехать, и один лежак у нас простаивает. Филипп поморщился: – Ты же прекрасно знаешь, что вместо Луизы может в любой момент прийти тетя Катрин. – Да когда она приходила в последний раз? В позапрошлом веке? Сам же знаешь, что в такую жару тетя и шагу со своей террасы не сделает. – Пожалуйста, не надо, – вмешалась тут Кристина (ее голос показался слишком тонким даже ей самой), – я и правда пойду на другой пляж. – Вот и хорошо, – начал было молодой человек, но Рудуду так уперся, что в итоге пришлось сдаться обоим. Филипп быстро пообщался с охранником (ему и вправду хватило одной минуты, чтобы все уладить), и вот они уже шагали по деревянному настилу, ведущему мимо изящных бунгало в сторону бассейна на взморье. Дальнейшее происходило будто и не с Кристиной. Ну, или, по крайней мере, не с той же самой Кристиной, которая буквально час назад сбежала от пьяного отца, валяющегося в комнатушке третьесортного отеля. Ее провели к огромному оранжевому зонту, укрывавшему три лежака, и предложили расположиться прямо посередине, между Рудольфом и Филиппом Шевалье (те представились ей полными именами сразу после беседы с охранником). Затем официант принес им удивительные фруктовые напитки, сладкие, как лимонад, но гораздо лучше – Кристина таких еще никогда не пробовала – и Рудольф объяснил, что это безалкогольный коктейль из манго, киви и папайи со льдом и мятой. Еще они пили кокосовое молоко и ели блины с мороженым, а потом отполировали все это «каффе фреддо» – лакомством из итальянских краев, которое показалось девочке самым вкусным из всего предложенного. И еще они болтали. Обо всем и ни о чем, как и положено заурядным подросткам, лишенным гениальной и безумной родни. Рудольф ведь был обыкновенным. Самым что ни на есть обычным парнем – ну, если, конечно, не считать его богатства. Впрочем, Кристина была настолько далека от материальных вопросов, что даже не могла осознать его масштабы. К примеру, когда они ушли с пляжа, и Рудольф предложил подвезти ее до их с отцом отеля (за руль, конечно, должен был сесть по-прежнему кислый Филипп), она даже не поняла, что ей положено восхититься их машиной. Как сообщил ей новый приятель, "У Филу слишком рано начался кризис среднего возраста, и это – последняя модель «Бентли»", а Кристина в ответ лишь глупо захлопала ресницами: она бы не отличила старенькое «Рено» от современного «Мерседеса». В ее жизни по-настоящему важным всегда было совсем другое, но, как обнаружила она с удивлением, для Рудуду ее ценности интереса как раз не представляли. Она попробовала заговорить с ним о музыке, однако Гендель и Бах оказались для него пустыми словами, что уж говорить о Перселле или Фрескобальди. Отец научил ее любить барочные арии, но Рудольф не знал, ни что такое ария, ни что такое барокко. «Опера? Это такая нудятина, на которую ходят одни старушки, вроде как в церковь?» – переспросил он ее, когда она попыталась поделиться с ним своей любовью к Доницетти. Она завидовала ему: у него имелись все возможности посещать театр хоть каждую субботу, но он предпочитал боулинг. И тут же позвал ее туда: благо, в Ницце клубы были в изобилии, а по вечерам положено развлекаться. Она согласилась: в отеле ее не ждало ничего хорошего, ночевать в одном номере с отцом, пока он "странный", она не желала. Конечно, ей было страшновато, что ему может стать плохо, а рядом никого не будет, и все же перевешивал страх за себя. Так что они отправились в боулинг, а потом Кристина, сделав вид, что позвонила заботливым родителям и получила от них разрешение остаться в гостях у нового друга, согласилась и на ночевку. Филипп – она это видела – был крайне раздражен, но поделать ничего не мог; не говорить же в лицо девочке, что она – неподобающая компания для его младшего брата! Рудольф не замечал того, что видел он: более чем скромные сандалии, линялая майка, обкусанные ногти, не знавшие салона волосы. Да и манерами новая подружка Рудуду явно не блистала: чавкала, утиралась рукавом, перебивала старших... ...Рудольфу же не было дела до всех этих деталей. Отчего-то ему хотелось общаться с пришелицей из другого мира куда больше, чем с «подходящей компанией» – детьми соседей, живущих на таких же виллах, как и у него самого. Вилла семьи Шевалье находилась недалеко от памятного дома Ирен, куда Кристине ходу теперь не было. И девочка, сидя у бассейна в их саду, горестно размышляла о превратностях судьбы, пока Рудуду пытался развлечь ее своими рассказами о школьных проделках, видеоиграх и заграничных поездках. Телефон вдруг резко завибрировал в ее руке. Она нажала на кнопку. В ухе раздался заикающийся, прерывистый голос ее отца: – Ты... г-где? По-мо-ги мне... Кристина сорвалась с шезлонга, выбежала на дорожку, зажимая трубку ладонью, чтобы Рудуду не услышал, и торопливо прошептала: – Что с тобой, папа? Как ты себя чувствуешь? – Плохо... Мне плохо... По-мо-ги... – Ты перестал пить? Скажи мне? Ты перестал? (Впрочем, вопрос был дурацким. Она и сама слышала, что развлечение еще в самом разгаре). – Д-да... Прине-си мне... Прине-си мне... к-коньячку... – Я не хочу с тобой говорить, пока ты пьешь! Пожалуйста, ляг и поспи, и потом я обязательно приду! – Д-да... Ты г-где? – Я... – П-принеси коньячку, слышишь? – перебил он ее. – Нет! Сначала тебе нужно перестать пить! – Ты – п-предатель... П-предатель... Кристина дала отбой и вернулась к бассейну. Рудольф подскочил к ней : – Так все нормально? Мы идем в боулинг? – Конечно, идем! – ответила она. ______________________________________________________________________________ И вот перед нею снова стоял мальчик, с которым она провела все летние дни до конца тех памятных каникул. После того, как Густав пришел в себя, она вернулась к «пляжу для богатых», как мысленно окрестила это место, уже вместе с отцом, и они с Рудольфом – при дипломатичном неодобрении Филу – втроем отправились на дикий берег. Паренек пришел в совершенный восторг: он никогда еще не бывал в подобных местах! Ему вообще нравилось все, что хоть как-то выходило за рамки его правильного, благополучного семейного мирка, которому так завидовала Кристина. Он охотно поедал с ними жирные кебабы и негигиеничную кукурузу, слушал рассказы Густава о старой Ницце, даже готов был иногда послушать его скрипку – лишь бы играли недолго и не совсем уж старую классику. Несмотря на все гримасы старшего братца, Рудольф не желал прерывать общение с их странной парочкой. А Кристина была просто счастлива, что у нее появился еще кто-то, у кого можно укрыться в случае опасности. И, кроме того, она испытывала некое мазохистское удовольствие, наблюдая за его наивным спокойствием. Хотя он и был на год старше ее, она чувствовала себя куда более умудренной опытом и печалями. Но все хорошее когда-нибудь заканчивается. Хотя Рудуду, уезжая, оставил ей номер телефона и требовал звонить, она так и не дала ему своего и не стала общаться дальше. Они были с разных планет – он и сам должен был это понимать. Иногда она скучала, как скучают по давней игрушке, забытой на антресолях. Иногда думала, что, возможно, если бы не потеряла его телефон в первые же пару месяцев по возвращении в Париж, то непременно бы позвонила сейчас – чтобы хоть как-то избавиться от удушающего одиночества после смерти отца. А сейчас он стоял перед нею собственной персоной и широко улыбался: – Дайе! Кристина! – Рудуду! – откликнулась она. – Не называй меня так. Я уже взрослый. Мне пятнадцать! – насупился он, и она рассмеялась: некоторые вещи не менялись даже после того, как старый мир взорвался и сменился новой планетой. И это было приятно. Затем он увлек ее за ближайший столик и, несмотря на слабые протесты, заказал им обоим по фруктовому коктейлю. Замялся, явно смущаясь, и выпалил: – Ну, как тебе музыка, Кристина? – Словно на голову набросали кучу битых стекол, – высказалась она без обиняков. – Ты просто не привыкла, – улыбнулся Рудольф. – На самом деле, это же так круто – это бунт, альтернатива! Весь он был такой милый и уютный, со своими румяными щеками, безмятежным взглядом голубых глаз и домом, в котором никогда не поджидала опасность. Наверное, ему даже не представить, что это такое – стоять у парадной с замиранием сердца, гадая, в каком состоянии будет сегодня отец, думала она. Да и кроме отца у него на вилле всегда было еще столько народу, что даже если бы Филиппу Шевалье-старшему понадобилось пить, за Рудуду явно нашлось бы кому присмотреть. – Альтернатива чему? – спросила Кристина. – Миру капитализма, конечно, – пояснил ее новый друг. – Они ломают наши стереотипы! Высвобождают нашу настоящую природу. – А что такое мир капитализма? – Разве вы еще не проходили Маркса? – изумился он. – Ну, капитализм – это когда богатые угнетают бедных. Вся западная экономическая система выстроена по этому принципу... Ну а они – короче, они против этой темы. Ты же сама понимаешь, что это несправедливо. Все люди равны, и у всех должны быть равные возможности. Но за это нужно бороться. Кристина на минуту задумалась, пытаясь найти логическую связь между адским гамом и борьбой за всеобщее равенство: – А как же красота? – Красота – понятие относительное, – без запинки оттарабанил он. – Кто-то слушает эту музыку и видит в ней красоту протеста... Но... Кристина, я же не спросил тебя: как ты? Как твой папа? Где ты сейчас учишься? Я могу... – Папа умер, – прервала она его тихо. – От алкоголизма. – О, – выговорил Рудольф. Он явно не понимал, о чем речь, и сказать ему было нечего. Голубые фаянсовые глаза смотрели на нее с участливой добротой. – Мне очень жаль, Кристина. А как же ты?.. Где же ты... Сейчас? – Я... как обычно в таких случаях. У приемных родителей, – пробормотала девочка. – Ну и как они? Дают жить? – Ничего, – ответила Кристина. – Ничего... _____________________________________________________________________ «Музыка протеста. Это музыка протеста». Эти слова крутились в голове Кристины, всплыв из какого-то далекого, давно забытого будущего, из-под слоя пронесшихся назад лет. Сегодня днем она была предоставлена самой себе: Эрик сочинял. Когда Эрик сочинял, не то что ей не позволялось ходить по коридору, кухне или гостиной – муха не должна была пролететь рядом с его музыкальной комнатой. К счастью, под землей не было мух. Только кошке, роскошной мохнатой Айеше в жемчужном ошейнике, можно было разгуливать в свое удовольствие по просторам всего лабиринта, по крайней мере, в пределах его владений. Кристина ненавидела кошку. Кошка ненавидела ее. Но у обеих хватало ума не проявлять своих чувств перед хозяином. По крайней мере, Кристине бы за это точно не поздоровилось; что касается кошки, то тут полной уверенности не было. Но, когда Айеша попыталась оцарапать руку девочки, Призрак отогнал любимицу строгим «Ш-ш-ш-ш!» и смазал бледный след от когтя на ладони девочки какой-то мазью из своего шкафчика, а затем велел той больше не приближаться к зверю (как будто это Кристина полезла первой! Да ей бы и в голову не пришло...). Эрик сочинял, и девочка сидела в своей спальне – к счастью, не под замком, ибо выполнила все домашнее задание, и особых претензий к ней не было, предписывалось лишь вести себя тихо. Но, в сущности, замок-то на все равно был, просто тюрьма охватывала большее количество метров. Кристине больше не хотелось здесь находиться. Признать это было сложно, а действовать в соответствии с признанием еще сложнее. Да и что она могла сделать? Эти стены можно пробить разве что тараном... Таран – так ведь и переводится с немецкого название «Rammstein». Кристина сама не заметила, как начала напевать – тихо-тихо, но вполне отчетливо: Du... Du hast... Du hast mich... Du hast mich... Du hast mich gefragt... Du hast mich gefragt... Du hast mich gefragt... Und ich hab' nichts gesagt! Ритм увлекал ее помимо воли. Было в нем что-то расслабляющее, что-то задорное. Как будто она действительно взяла огромный молоток и начала стучать им по неприступной стене. Стук был тихим-тихим, но постепенно песня набирала скорость, и он усилился: Willst du bis der Tod euch scheidet Treu ihr sein für alle Tage? (Ja...) Nein! (Ja...) Nein! Willst du bis der Tod euch scheidet Treu ihr sein für alle Tage? (Ja...) Nein! (Ja...) Nein! И снова, уже ни капли не беспокоясь ни о чем, что ее окружало: Du ... Du hast ... Du hast mich ... Du hast mich Du hast mich gefragt! Du hast mich gefragt! Du hast mich gefragt! Und ich hab' nichts gesagt! Последнее слово она проорала так громко, словно одним махом стремилась расколоть серый камень перед собой. И только в этот момент, подняв глаза, заметила Эрика. Он возвышался на пороге ее комнаты, выпрямившись во весь свой немалый рост и скрестив руки на груди, прикрытой белоснежной, идеально накрахмаленной манишкой, которая пеной выступала из-под черного фрака (садясь за ноты, он всегда облачался во фрак). Кажется, до этого момента она по-настоящему не знала, что такое бояться. Бояться не до дрожи, а до слабости в ногах и позорно тянущей боли в животе. Желтые глаза метали горячие искры из щелей алебастровой маски, и ей показалось, что от них вот-вот загорится стол – но голос был холоднее, чем вода в подземном озере: – Какого черта ты творишь, Кристина Дайе? Осекшись, она испуганно смотрела на него, не осознавая, что сделала не так: металлические ритмы еще грохотали в ее голове, резко вырывая из кристалльного плена его порядка, его строя, его режима... – Я... я... – Ты прервала мою музыку. Своим отвратительным завыванием, своим чудовищным скрежетом ты нарушила мою гармонию! Я убивал и за меньшее. У-би-вал? Два широких шага – и вот он уже стоит прямо перед ней, привычно стискивая ее подбородок в облитых черными шелковыми перчатками пальцах. – Не сомневайся, кара будет соразмерна преступлению. Но тебе повезло: Эрик должен сначала закончить свое скерцо. Жди меня здесь – молча, если твоя голова еще способна хоть на какое-то благоразумие. ...И вновь исчез, будто рассеялся во мгле коридора. Кристина вгрызлась в ноготь указательного пальца так, словно от этого зависела вся ее дальнейшая судьба. Дерьмо, дерьмо, какое же дерьмо! Как она могла так забыться? Так расслабиться, утратить любую осторожность? Она заточена в этом подвале наедине с главным маньяком музыки в истории человечества... И помешала его творческому процессу своим дурацким металлом! Что он с ней теперь сделает? Придушит своим знаменитым пенджабским шнурком, который она уже имела счастье наблюдать в действии? Закроет в спальне навсегда? Утопит в озере? Неизвестно, но несомненно одно: оставаться здесь больше нельзя. Уже нет никаких сил терпеть его самодурство. К тому же, если до этого его педагогические приемы и так почти сводили Дайе с ума – и это при том, что для него это была лишь нормальная рабочая рутина – то теперь ее явно ждет что-то, из-за чего она окончательно свихнется и хорошо, если вообще выживет! Нет, это же надо было додуматься спеть песню «Rammstein» – и где? – в логове Призрака Оперы! Тишина вокруг была тревожной, как свинцовое облако перед неминуемой грозой. Каждая вещь в комнате дышала опасностью и, казалось, шептала девочке: «Беги, беги, беги!» И Кристина послушалась совета. Она тихонько, не дыша, выскользнула из спальни. Шаг, другой, третий... Дверь, ведущая к озеру, приоткрыта: днем Эрик оставлял ее незапертой для независимой Айеши. Из дальнего конца коридора доносились тихие, еле слышные звуки органа. Если бы когда-нибудь в прошлой жизни Кристине сказали, что она окажется в одном помещении с органом, на котором будет играть сам Призрак Оперы, и захочет от него сбежать, девочка покрутила бы пальцем у виска. Но теперь затея вовсе не выглядела лишенной смысла. В конце концов, в прошлой жизни она представляла себе Эрика как романтичного и непонятого миром героя-любовника, а не как помесь одержимого композитора и худшей версии директора викторианской школы. К тому же, звуки, хоть и неясные, будили в ней смутное раздражение. Она не желала их слышать. Они совершенно не сочетались с этой темницей, суровыми требованиями и язвительными насмешками Призрака. Они напоминали ей о чем-то, что она давно похоронила и ни в коем случае не хотела вытаскивать наружу, а уж тем более в такой обстановке. Он просто не имел права... Он не должен был... Он не смел... Дайе почти на цыпочках добралась до озера, аккуратно отвязала лодку и взялась за весло. Когда-то они с Густавом плавали на крохотной лодочке в Булонском парке, и не раз, так что навык гребли у нее имелся. Черная вода выглядела зловеще, но и обнадеживающе: в конце концов, это был единственный путь к спасению. Газовые светильники на поросших лишайниками стенах слабо мерцали загадочным и тревожным светом. Когда Кристина причалила к противоположному берегу и пришвартовалась, она злорадно подумала, что уж теперь-то ее грозному учителю придется добираться до выхода вплавь, если он решит за нею погнаться. И все же она обернулась и кинула последний взгляд на его берег. Глухая черная стена призрачного жилища была почти незаметна в сиянии слабого газа. Девочкой овладело странное и знакомое чувство, какое испытываешь, покидая единственное место, где можно найти защиту, где ты кому-то интересен и нужен; и где в то же время таится серьезная опасность для тебя. Если до этого иного выхода, кроме побега, Кристина не видела, то теперь уж она точно отрезала все возможности к отступлению. Он не простит ей, если найдет. Надо убираться отсюда – и чем быстрее, тем лучше. ________________________________________________________________________ В конце длинного извилистого туннеля была развилка. Запыхавшаяся Кристина утерла пот со лба и остановилась, размышляя. Куда дальше? Она рисковала заблудиться или попасть в одну из знаменитых ловушек Призрака. Но сейчас его ловушки отчего-то пугали ее куда меньше, чем он сам. В конце концов, она выбрала ответвление влево. Узкий коридор постепенно начал расширяться, змеей уползая вверх. Старинные лампы все так же озаряли дорогу своим неверным пламенем. Камень и газ – и больше ничего, ни травинки, ни крупинки песка... Как же она соскучилась по природе! Вот бы сейчас оказаться на южном взморье... Дайе поднималась уже, кажется, полчаса. Коридор сменился лестницей, потом еще одним коридором. В какой-то момент девочка вообще начала сомневаться, что отправиться в никуда было наилучшим решением ее проблем. Ведь она попала в этот мир магическим, а не естественным способом, и сразу очутилась под землей. А что, если здесь, в этой фантасмагорической книжно-киношной реальности, и не существует ничего, кроме огромной подземной паутины? Что, если здесь вообще нет никакого «наверху», а есть только тьма, бесконечная зубрежка и желтые глаза, подстерегающие каждое ее неверное движение? Но думать так было глупо. Брал же Эрик откуда-то еду и тот же газ! Писал же он для кого-то свою музыку. И был, в конце концов, Призраком Оперы. Значит, хотя бы театра и магазинов не могло тут не быть. А где имеются театр и магазины, там точно есть и люди. Если только это не один сплошной, бесконечный, тягомотный кошмарный сон, плен собственных болезненных иллюзий, из которого ей никогда, никогда не выбраться на свободу... На глазах ее выступили слезы, но плакать было не перед кем, и пришлось вытереть их ладонью и шагать дальше: вернуться она в любом случае уже не сумела бы – не помнила, куда свернула вначале. Но тут в глухом лесу ее отчаяния прорезались чьи-то голоса. Это были французы, но их слов она не разбирала. Они явно обменивались какими-то шутками, потому что то и дело поднимали почти непристойный гогот (за последние недели Кристина совершенно отвыкла от такого смеха). Завернув за очередной угол, девочка увидела почти инфернальную картину: темные фигуры в мрачном зале зашвыривали лопатами угли в разверстые пасти огромных печей. Приглядевшись, она заметила, что на незнакомцах были кожаные фартуки, волосы их казались лохматыми, нечесаными, лица грубыми, жесты резкими. Несмотря на то, что Кристина наконец-то встретила кого-то живого, кроме Эрика и его кошки, в этих подземельях, ее обуял давно забытый, не противоестественный, а вполне натуральный страх. Из книги Леру она знала, что в четвертом подвале театра должны орудовать кочегары, и понимала, что в XIX веке это наверняка необразованные, неопрятные и чуть ли не звероподобные существа. Слишком жив в ее воображении был образ морлоков из «Машины времени» Уэллса – чудовищные чернорабочие, вытесненные научно-техническим прогрессом в подземные фабрики-убежища, пожирают слабых интеллектуалов-элоев, которые живут в верхнем мире и пребывают в рабской зависимости от продукции тех же морлоков... и от их хищных челюстей. Работяги с четвертого уровня очень уж сильно напоминали этих персонажей английского писателя. И Кристина, набравшись мужества, тихонечко проскользнула к новому проходу за их спинами. Она не осмеливалась даже дышать, возлагая все надежды на грохот лопат и треск угля в топке, заглушающие ее шаги. Добравшись до следующего уровня, Кристина с облегчением выдохнула. Слава Богу, «морлоки» девочку не заметили, а встреча с ними показала, что она на верном пути! Здесь снова никого не было, лишь масса странных, должно быть, сценических механизмов – лебедок, тросов, шестов, рельс – и, конечно, множество люков. «Любитель люков», прошептала она и поежилась, обхватив себя руками. Но делать было нечего, и она продолжала подниматься, уповая, что Маэстро из преисподней все еще занят сочинением скерцо, а оттого ему недосуг прибегать к иным своим талантам. ...Свет, ударивший ей в глаза, когда она наконец-то преодолела последнюю винтовую лесенку и, ничтоже сумняшеся, толкнула плечом огромное зеркало, сквозь которое проглядывали очертания чьей-то гримерной – ослеплял. Зеркало отодвинулось сразу, напомнив ей вращающиеся двери в некоторых торговых центрах. Кристина возликовала: никаких секретных кнопок и рычагов, никаких сложностей! Протиснувшись в образовавшуюся щель и аккуратно вернув удобную зеркальную дверь на место, девочка застыла на месте, раскрыв рот от изумления. Такого количества рюшечек, бантиков, мягких розовых пуфиков, алых бархатных подушечек, засахаренных сладостей, орехов и фруктов, а также украшений, булавок, лент и страусиных перьев, небрежно раскиданных по туалетному столику розового мрамора, она не видела никогда и вряд ли могла себе представить! На полу валялись апельсиновые корки и – почему-то – не до конца обглоданные собачьи косточки, а в воздухе веяло невозможно приторными розовыми духами, от которых у девочки немедленно начала болеть голова. Неужели настоящая Кристина Дайе настолько неряшлива и привередлива? Как-то это не очень пристало ее экранному образу... Да и вряд ли параноидально педантичный и идеально опрятный Призрак стал бы терпеть такие недостатки у своей ученицы. Впрочем... Гримерка с зеркальным проходом по сюжету должна была принадлежать канонической мадемуазель Дайе, которой здешний Эрик, как выяснилось, не знает. Но ведь если он с ней незнаком, то она не училась петь; она все еще обычная балерина или хористка без отдельной гримерки, и вряд ли могла вообще тут оказаться (если и существует в этом мире), а значит... ...Додумать эту мысль у нее времени не было, ибо, не успела Кристина хоть чуть-чуть осмотреться, как двери в комнату распахнулись, и внутрь влетела высокая черноволосая женщина, чья затейливая прическа с массой перьев и жемчужин напоминала своей высотой Эйфелеву башню, а карие глаза в обрамлении густых ресниц горели ничуть не тусклее, чем у Призрака. – Матильда, ты опять плохо накрахмалила мою нижнюю юбку! И где мои голубые перчатки? Я... – начала женщина визгливым голосом с явным акцентом, но тут же осеклась. Взгляд ее упал на незваную гостью, и рот искривился в жутком оскале, который сделал бы честь Эрику даже после концерта группы «Rammstein» в полном составе: – А это еще что такое? Как ты посмела зайти в мою гримерную, дерзкая ragazzina? Противная маленькая тварь! Что ты украла? А ну, признавайся, mascalzona! Mostrami le tasche, o ti giuro che ti manderò in galera, o meglio ti ammazzo ora con le mie mani! Кристина в ужасе смотрела на нее, не в силах стронуться с места, а потом вдруг сообразила, что у крикуньи на руках сидит миниатюрная болонка с прической еще более сложной, чем у ее хозяйки. Прежде чем добраться до девочки, даме придется опустить болонку на пол – не уронит же она такое ценное сокровище, как какую-то цитрусовую корку! Поняв, что это ее единственный шанс, Кристина опрометью проскочила мимо разгневанной актрисы и понеслась по узкому коридору, оглашаемому воплями, где французские слова мешались с итальянскими, звучавшими непонятно, но зловеще. Наконец визги затихли в отдалении, а Кристина неожиданно для себя просочилась в какую-то дверцу и очутилась вдруг на площадке, от которой вверх и вниз расходились ажурными мраморными веерами широкие ступени роскошной лестницы. Целые гроздья свечей украшали ее пролеты, своды над ней поддерживали высокие колонны бежевого камня, стены вокруг сияли богатой и несколько вычурной позолотой. Девочке следовало бы тревожиться о своей дальнейшей судьбе, думать о том, как спастись от Эрика и от ведьмы из гримерки и у кого теперь искать помощи и защиты, но вместо этого ее сердце вдруг наполнил бескрайний восторг, смешавшийся с тянущей тоской. Она снова была в том самом Театре, о котором мечтала вместе о отцом; только, в отличие от школьной экскурсии, этот Театр был тем самым, старинным и волшебным. Он отличался от современного, как настоящий предмет отличается от своего зеркального отражения: вроде бы одно и то же, но то – иллюзия, а это – реальность. В нем действительно обитал призрак... ...Но призрак оказался совсем не таким, о каком она грезила. Да и в старине тоже в сущности не было ничего хорошего: ледяная вода из-под крана, давящий грудь корсет, строго отмеренное количество пищи...  Романтический флер, очевидно, создавался лишь дистанцией. Кто знает, вдруг о нашем времени позже тоже придумают какую-нибудь красивую сказочку, а доверчивый гость из далекого будущего вроде Кристины столкнется лицом к лицу с одними войнами да болезнями... Как сказал Эрик: человеческий род во все времена остается тем же... Впрочем, с чего это она вспоминает слова Эрика? Зачем вообще о нем думает? Разве она еще досыта не наелась его премудростей? Лучше сосредоточиться на чем-то более приятном. Тут ее мысли прервало робкое прикосновение к плечу: – Вы случайно не заблудились, мадемуазель? Она подняла глаза. Прямо перед ней, добродушно и приветливо улыбаясь, стоял Рудольф.