Молчание небес

29 октября 2025 года. Стены здесь серые — цвет плесени и отчаяния. В воздухе гниль, он липнет к коже, оседает в лёгких. Окон нет и никогда не было. Только дверь, железная, запертая снаружи. Темнота почти кромешная. Почти — потому что под потолком ещё теплится лампочка. Дряхлая, тусклая, она то мигает, то замирает, словно раздумывает: а стоит ли вообще? Сдохнуть сейчас или помучить ещё немного? — Отче наш, сущий на небесах… да святится имя Твое… Голос женский. Тихий, надломленный. Он ползёт по бетонным стенам, ударяется в углы и глохнет. Иногда срывается на шёпот. Тогда кажется, что это и не голос вовсе — просто мысли, которые от боли стали слышны. — Да приидет Царствие Твое… да будет воля Твоя… и на земле, как на небе… Она на коленях. Холод пола уже не чувствуется — колени онемели давно, может, сутки назад, может, трое. Кожа на них красная, стёртая, но это мелочь. Тело теперь вообще мелочь. Руки сложены перед грудью. Пальцы тонкие, почти прозрачные, сцеплены так крепко, словно если разожмёт — рассыплется. Когда-то у неё была грудь, бёдра, талия. Когда-то одежда сидела по-другому. Теперь это просто кости, обтянутые кожей. Просто скелет, который зачем-то ещё дышит. Лампочка дёргается. По стенам пляшут тени. — Господь Милостливый… если ты есть… Лампа выключается. Темнота. Потом снова тусклый, умирающий свет. — Дай мне умереть. Спаси меня. Она поднимает голову. Глаза сухие — слёзы кончились раньше, чем надежда. Губы почти не шевелятся. — Во имя Отца, Сына… и Святого Духа. Лампа гаснет окончательно. Без её прежних истеричных подмигиваний остался просто мрак, в котором нет ни верха, ни низа, ни стен. Только холод пола и собственное дыхание.  Она не шевелится.  Стоять на коленях перед Богом, которого здесь нет, или лежать на боку, свернувшись в позу ещё не рождённого ребёнка, — какая, к чёрту, разница. Время останавливается — или несётся вскачь. Она уже не различает. Пять минут, пять часов — в подвале всегда ночь. Дверь открывается, её скрип режет уши, но не сразу. Сначала где-то далеко, на границе сознания, что-то лязгает. Мышцы на спине сами собой сжимаются, дыхание становится ещё тише. Поднимает голову — движение, которое стоит ей почти всех оставшихся сил. В проёме двери возникает прямоугольник света. Мутный, серый, как разбавленное молоко. В нём появляется фигура. — Живая? Губы не разжимаются. Не говорить с ними — последнее, что у неё осталось. Последнее, что она им не отдала.  Шаги тяжёлые и уверенные. Скрип половиц под бетоном — доски здесь старые, помнят ещё тех, кто был до неё. Может, их уже нет. Может, и она скоро перестанет помнить. — Сегодня тебя заберут. — Пауза. — Паршиво. Ты мне понравилась больше всех последних. Ладонь ложится на спину — легонько, почти нежно. Но тело предаёт: она заваливается на матрас, не удерживается. Синяки взрываются болью. Острой, отрезвляющей. Звуки. Ненавистные, знакомые до тошноты: гремит бляшка ремня. Ширинка вниз. Шорох ткани. Запах ударяет раньше, чем его тело. Пот, табак, что-то кислое. Жар чужой кожи накатывает волной. Она не плачет и не сопротивляется. Его руки гуляют по спине — по выпирающим лопаткам, по буграм позвонков. Он чувствует их под ладонями. Может, это его и заводит. А она пытается вспомнить голос матери, отца, младшего брата. Тщетно.  Она просто лежит. Лежит и смотрит в пустоту.