Dark Vibes

Брэкли, декабрь. Симулятор выключен, сервера сонно гудят, и в полумраке комнаты Боно видит, как Кими сидит в кресле, подтянув колени к груди. Ему девятнадцать. Девятнадцать. Когда Боно начинал в Формуле-1, Кими ещё даже не родился. — Поехали, — говорит Боно. — Я подвезу. Кими молча кивает. Боно знает, что нужно сделать — развернуться, уйти, сесть в машину, отвезти мальчишку в гостиницу. Всё. Ничего более. Он понимает это так же хорошо, как знает пит-стоп стратегии или графики телеметрии. В машине работает печка. Снежинки тают на лобовом стекле, дворники работают на первой скорости. Кими кладёт ладонь на центральную консоль. Не на его руку. Просто рядом. Боно чувствует это тепло — невозможное, иррациональное тепло — и ему хочется отодвинуться. Не от Кими. От самого себя. От того места в груди, где это тепло оседает, как яд. Ему пятьдесят один. Пятьдесят один. У него жена. Дочь. Собака. Дом с гаражом, в котором он чинит старый мотоцикл в свободное время. У него нормальная жизнь. Правильная жизнь. И вот это. Он думает: я не такой. Он думает это уже более тридцати лет, каждый раз, когда случайно взгляд задерживался на мужских запястьях, на чужих скулах, на воде, стекающей по чужой коже в раздевалке. Это просто… внимание к деталям. Он инженер. Он подмечает детали. Кими — его деталь. Самая важная. Быстрый, яркий, невероятный. Один из тех, кого нельзя отпускать без присмотра. А Боно и есть его присмотр. Всё. Ничего более. — Боно. — Ммм. — Ты сердишься на меня? — За что? — Не знаю. Ты тихий. Боно бросает взгляд в сторону. Кими смотрит не на дорогу, а на него. Отсвет уличных фонарей падает на лицо: узкое, юношеское, с тенями под глазами от бессонных ночей. Боно отводит взгляд обратно на дорогу. — Я не сержусь. — Ладно. Пауза. Дворники скрипят по стеклу. Снег. — Боно. — Что? — Спасибо за Имолу. Боно сжимает руль. Костяшки белеют. Он знает, что Кими говорит не о настройках болида и не о стратегии. Имола. Гран-при Эмилии-Романьи. Домашняя гонка. Для Кими — не просто гонка: трибуны, полные людей, которые говорили на его языке, стенды с итальянскими флагами, семья где-то в гостеприимстве, и имя — Антонелли — звучащее из каждого динамика. А потом — трава. Машина замолчала, Кими остановился, и мир стал очень тихим. Боно слышал. Слышал, как Кими нажимал на радио — один раз, два — и не говорил ничего. Просто дышал. Тяжело. Рвано. Как человек, который забыл, как это делается. — Кими? Тишина. — Кими, ответь мне. — Я в порядке. Три слова. Голос — как треснувшее стекло. Боно знал этот звук. Знал, что за ним стоит: трибуны, которые смотрят, как ты сидишь в мёртвой машине на траве, и ждут, и шепчут, и разочаровываются. На твоей земле. Кими не плакал. Не злился. Это было хуже. Он просто замолчал — по радио, в боксах, когда вылез из машины, когда шёл по паддоку мимо журналистов. Боно нашёл его за моторхоумом. Он сидел на ступеньках, уперев локти в колени, лицо опущено. Сзади гудел моторхоум, пахло бензином и резиной, где-то далеко играла музыка — итальянская, громкая, чужая. Боно сел рядом. Не сказал ничего — что можно сказать? — просто сел. Кими не поднял голову. Но через минуту — или пять, или десять — подался в сторону, и его плечо коснулось плеча Боно. Не лоб. Не лицо. Просто плечо. Тяжёлое, горячее, дрожащее. Боно не двинулся. Не дрогнул. Сидел и чувствовал это тепло сквозь ткань рубашки и думал — не о гонке, не об очках, — а о том, как идеально это плечо соприкасается с его плечом. Как будто сделано для этого. Одна секунда. Две. Три. Потом Кими встал. Вытер лицо рукавом. Улыбнулся криво и сказал: «Ладно. Завтра». Боно кивнул. Больше они не обсуждали это. — Не за что, — говорит Боно сейчас, в машине, под снегом. Голос ровный. Идеально ровный. Он гордится этим. — Это моя работа. У гостиницы Кими медлит с ремнём безопасности. Пальцы не слушаются — или делают вид, что не слушаются. Боно тянется помочь и случайно касается его руки. Кожа тёплая. Тонкая. Кими замирает. Боно замирает. Мир за окном белый и тихий, и в этом белом тихом мире никто не видит, как гоночный инженер держит руку девятнадцатилетнего пилота на ремне безопасности арендованного автомобиля. Одна секунда. Две. Боно отдёргивает руку. — Спокойной ночи, — говорит он. — Завтра в восемь. — Спокойной ночи, Боно. Кими выходит. Не оборачивается. Дверь хлопает. Боно сидит в машине и смотрит, как мальчик заходит в стеклянные двери, как исчезает в холле, как загорается и гаснет свет в одном из окон. Снег ложится на капот, на лобовое стекло. Он сидит долго. Двигатель работает. Печка греет. Радио молчит. Боно ненавидит тишину. В тишине слишком хорошо слышно собственное дыхание. Позже, дома, он стоит под душем. Горячая вода. Жена спит. Дочь ещё не вернулась из колледжа на Рождество. Тишина. Он ставит ладони на кафель. Опускает голову. Я не такой. Он ребёнок. Мне пятьдесят один. Это неправильно. Это пройдёт. Вода бежит по спине, по плечам, по рукам, и Боно закрывает глаза, и видит — не хочет, но видит — ресницы в снегу. Отражение в стекле. Пальцы на ремне безопасности. Плечо, прижавшееся к его плечу на ступеньках моторхоума. Его рука опускается. Не по команде. Не по собственному решению. Просто — опускается. Как будто тело знает что-то, что голова отказывается признавать тридцать лет. Он сжимает себя. Горячая вода. Пар. Боно стоит, расставив ноги, одна рука на кафеле, другая — ниже живота, и движение медленное, стыдливое, похожее на признание, которое он не сделал бы вслух, даже если бы от этого зависела его жизнь. Он думает о плече. О тепле. О том, как Кими сказал: «Завтра», — голосом, от которого что-то сломалось у Боно внутри. О коже: тонкой и горячей. О том, как мальчик смотрел на него — не на дорогу, на него. Движение ускоряется. Боно стискивает зубы. Он не стонет — не может, не позволяет себе. Только дыхание — тяжёлое, рваное, как у Кими по радио в Имоле. Только оно. Он кончает — тихо, мучительно, с чувством, которое не похоже на удовольствие. Скорее на поражение. Белый флаг капитуляции. Вода смывает всё. Пар поднимается к потолку. Боно вытирается. Не смотрит в зеркало. Боится того, что может там увидеть. Ложится рядом с женой. Он не может заснуть.