The Lion's Roar

             

— Я полагаю, что есть некая сила, некое невидимое злонамеренное присутствие чего–то, что постоянно вокруг нас, каждый день. И оно определяет время смерти каждого из нас. Мы называем это нечто Дьяволом. Но лично я не стал бы применять религиозные термины. Я предпочитаю называть это «сама смерть».

— Значит, всех нас окружает смерть?

— Именно так. Каждый день, в любом месте, постоянно.

— Значит, каждую секунду мы все должны готовиться к возможной смерти?

— Именно это я и хочу сказать. Ибо в конце концов никому не избежать смерти. И, быть может, сегодня ваш черед умереть.

«Пункт Назначения», 2003

                    На улицах Нью-Йорка парило, как обычно бывает перед дождём. Погоду легко можно было считать по юбкам девушек, неизменно укорачивающихся с каждым градусом, растущим по шкале вверх. И по тому, как стремительно с парней слетала верхняя одежда. Тут даже гидрометцентр не нужен.              Кимберли Абберлайн взбиралась вверх, ухватившись за трубу, после которой, качнувшись, легко уцепилась за небольшой выступ, продолжая движение без страховки и прочего вверх, напрочь игнорируя существование пожарной лестницы неподалёку, что облегчила бы подъем — слишком уж не прочными были проржавевшие прутья.              Хотя стоило признать, что погоду для подобного Кимберли выбрала не лучшую.              Те же англичане обычно говорят: «В других странах — климат, а у нас — погода!». У жителей Нью-Йорка и англичан, к слову, отношение к погоде примерно одинаковое. Не зря же у американцев есть своя фраза на этот счет: «Не нравится погода у нас? Подождите три часа, и она изменится!». Все из-за переменчивости этой самой погоды. Солнце, ветер и проливные дожди — все это следует друг за другом, как на дежурстве, но менее спланированном и более непредсказуемом. Поэтому погоду так сложно спрогнозировать, так что, во всем винят не нестабильный климат, а «ничего-не-знающих-метеорологов», что не совсем правильно, если так подумать. Единственная постоянная величина — повышенная влажность.              Кимберли любила историю — не зря была одной из лучших учеников ещё в школе. И согласно историческим данным погода являлась чрезвычайно важной частью жизни людей всего мира в течение многих веков. Число и разнообразие слов в языке показывают, насколько важно это было для предков нынешнего поколения — говорить о погоде, которая могла легко повлиять на их существование. Ведь те же шотландцы, к примеру, да и не только они, любят говорить о погоде, принеся эту привычку из прошлого. Проанализировав исторический словарь шотландского языка, филологи выяснили, что у жителей Шотландии для снега имеется четыреста двадцать одно слово, что является абсолютным рекордом среди других языковых групп. Это все и правда интересно, по крайней мере, самой Кимберли это нравилось.              Но сегодня ещё с утра девушка была готова поспорить с данными статистики и со всем остальным в придачу. Потому как несмотря на давно доказанный факт о переменчивости погоды, погода в этот раз не сильно изменилась к утру, хотя до непосредственного рассвета время ещё было. Наоборот, сохранила постоянство. За весь день солнце так и не нашло в себе ни сил, ни желания выглянуть, чтобы разогнать сгустившиеся тучи, и к утру ситуация не сильно изменилась. Натянутая до предела, и от того дрожащая, нить из тускло-серых дней — колючая и режущая — опутывала весь Нью-Йорк, подобно паутине. Шипящая почти-дождем реальность нависала над городом небом цвета пустоты и тяжелых туч, готовых в любой момент разразиться самым настоящим ливнем. Настолько влажно, казалось, воздух можно было пить вместо воды. Приходилось задерживать дыхание, чтобы не чувствовать этого аромата прелой листвы, которым пропитался, казалось, все вокруг. На улицах парило в предвестии дождя, но сам дождь пока так и не пролился.              Кимберли бы одуматься и не рисковать. Она любила риск. Порою, далеко не всегда, но девушка могла пренебречь границами, точнее, не увидеть их вовсе. Хотя это была далеко не единственная причина, почему продолжала взбираться вверх, не обращая внимания на непогоду, на преддождевую духоту, на то, что чёрные волосы даже под капюшоном толстовки стремительно пропитывались влагой, запахом дождя и мокрого асфальта.              Ещё один рывок и… Кимберли оказалась на крыше. Хотя стоит заметить, что было не так просто, как могло бы, будь погода чуть лучше — рука пару раз все же соскользнула, но девушка удержалась от падения и достигла цели.              Если посмотреть вниз, то можно увидеть огромный город. Увидеть его с высоты двадцатого этажа, хотя можно было найти здание и повыше — нечто незабываемое. Это как потеря девственности. Суставы болезненно ноют, мышцы пребывают в каком-то пограничном состоянии, пульс зашкаливает, а дыхание сбито напрочь… а перед глазами каменные джунгли. Кимберли напоминал собой самый настоящий живой организм, как и положено мегаполису. Кирпичные многоэтажки выстроены зубчатыми обезличенными рядами с промежутками геометрических линий дорог, из-за чего все это напоминало один большой и нескончаемый лабиринт. Дома-зубья щетинились антеннами и проводами, как дряхлые ежи, насадившие на свои иглы всякий ненужный мусор. Было четкое ощущение, что неопытный и сумасшедший хирург сшил трясущейся рукой множество организмов в свое надтреснутое каменное единое целое, осыпающееся мелким крошевом и рыдающее трещинами. «Кровь» без устали циркулировала по так называемым сосудам, тело постоянно меняло клетки — обмен информации, свежий поток неизменно стирал устаревшие данные, переливаясь, вспыхивая и подрагивая в мерном пульсе своих артерий, создавая тем самым свой особый низкочастотный гул. Оргазм…              Именно это ощущала Кимберли, когда впервые взобралась на высотное здание. И это чувство не утратило своей силы. Наоборот, благодаря ему девушка не сошла с ума в своё время и до сих пор.              Глубокий вдох. Прикрытые глаза. Шумный выдох.              Кимберли любила высоту. И дело не в таком банальном и предсказуемом ощущении свободы, что пробирало до костей, заставляя нечто внутри трепетать, рассылая приятную вибрацию по всему телу. Что ещё? Вид. Вид с высоты. Кто-то скажет, что все это из-за непомерного эго — звучало вполне себе правдоподобно. Но на деле всё было гораздо проще. Кимберли просто и правда любила высоту, любила, когда под ней целый город.              Ещё один вдох. И почти тут же выдох.              Да. Определенно. Тут даже дышалось легче.               Ещё с давних пор ритуалы существовали в каждой культуре. Ученые подозревают, что склонность к этому заложена в людях генетически — другие говорят о базовой психологической потребности. Обе теории имеют место быть. Люди получают умственную и физическую пользу от ритуалов. На социальном уровне это Новый год, Пасха, День матери, дни рождения и похороны, или летние каникулы — на индивидуальном уровне, но также и множество небольших, очень личных ритуалов в повседневной жизни. Эти ритуалы помогают снижать стресс и тревогу, придают силу и безопасность одновременно. Исследования показывают, что даже такой простой ритуал, как приготовление чашки чая, или принятие ванны заметно снижает уровень стресса. Ритуалы не всегда могут быть понятны, потому что их значение может быть очень специфичным для культуры или даже только для семьи. Индивидуальные «странные привычки» часто неправильно понимаются окружающими, но чрезвычайно важны для спокойствия человека, практикующего их.              Да, Кимберли читала книжки по психологии и не только.              К слову, у неё тоже были свои «маленькие ритуалы» и то, что она оказалась здесь ранним утром — один из них. Не то, чтобы они снимали стресс, но хотя бы помогали не рехнуться окончательно, что тоже весьма спорно — это как с плацебо… пока веришь, что это помогает, это помогает.               Что значит «быть успешной»? Вопрос сложный и простой одновременно. Сложность в том, что у каждого свои критерии успеха. Простота? Есть ещё и общие «показатели», по которым как-то легче измерить собственную успешность. Кто цепляется за самореализацию, кто-то за деньги, кто-то за семью… вариантов много, но успех вроде как скрывался именно в достижениях. И с этим у Кимберли никаких сложностей не было — достижений хватало с лихвой, хоть и не тех, о которых мечталось в детстве, но это уже детали, причём, не такие уж и значимые, если подумать.                    Кто такая вообще Кимберли Абберлайн?              Если верить интернету, численность населения Земли оценивается в примерно восемь миллиардов и девять миллионов человек, а конкретно в США проживает триста сорок восемь миллионов девятьсот шестьдесят три тысячи шестьсот восемнадцать постоянных жителей. Кимберли лично считала, что ничем не отличалась от прочих, не выделялась, порою ей казалось, что она и вовсе была лишь одной из цифр из тех сорока восьми миллионов с «копейками», не более, и нет, не в начале и не в конце, затерялась где-то в середине, став просто частью статистики.              Она родилась на два месяца раньше срока, не весила и килограмма. Надежды на то, что девочка выживет, не было — даже её мать не верила, хотя эта женщина верила лишь в зелёные хрустящие бумажки и ни во что более. Но совсем ещё юная, едва родившаяся, девочка боролась за свою жизнь, и с того момента ей предстояло бороться за нее и впредь.                    На самом выживании сразу после рождения ничего не закончилось. Мать, зарабатывавшая тем, что продавала своё тело, хотела мальчика и именно ради этого устремления не пыталась избавиться от ребёнка до его рождения — мальчик должен был помогать, стать опорой, а ещё именно сыном можно было привязать того самого богатого любовника, который и был отцом ребёнка. Но родилась девочка. Роды проходили тяжело и раньше условленного срока, а закончилось все тем, что новоявленная мать узнала о том, что родившаяся дочь будет ее первым и последним ребёнком, больше родить не сможет. Так девочка, что отчаянно боролась за свою жизнь, стала огромнейшим разочарованием для своей матери, едва появившись на свет. За это в награду ей досталась совершенно неограниченная нелюбовь матери.              Еще помнила больно жалящие слова других детей, с которыми училась бок о бок в младшей школе: они вторили своим родителям, называя Кимберли грязной и дочерью главной шлюхи района. Сама девочка прекрасно знала значение слова «шлюха», в отличие от других детей… из более достойных семей. Те даже не подозревали, что значило то, что вылетало из их ртов, но это и не имело значения. Им достаточно было знать, что их слова задевали Кимберли, ведь именно этого они и добивались.               

«— Не трогайте меня!

                  

Звонкий крик Кимберли прорезал всю площадку перед школой. А сама девочка в это время закрывала голову руками, пытаясь защититься от ударов.

                  

И ведь знала же, что крики и просьбы не помогут, но все равно кричала. И ничего удивительного, что в ответ раздался лишь многоголосый гогот.

                  

Её грубо толкнули, и девочка упала прямо в здоровенную лужу — хохот стал ещё громче.

                  

Толпа, не теряя времени, обступила лужу со всех сторон, мешая девочке подняться. А если Кимберли и пыталась, то при каждой такой попытке встать кто-то из компании ногой толкал её обратно.

                  

— Хватит! Перестаньте! — снова взмолилась Кимберли. — Пожалуйста, хватит! — но в ответ снова громкий гогот.

                  

— Знай свое место, убогая дочь шлюхи, — буквально выплюнул один из ребят, сочащихся презрением, и пнул Кимберли ботинком в грудь.

                  

Кимберли понимала, что от неё отстанут, что оставят её в покое, только если она перестанет сопротивляться. Это виделось шансом, в который она вцепилась.

                  

Кимберли тихо всхлипнула, но не пошевелилась, не встала. И даже не попыталась остановить ребят, которые под собственный смех напоследок выпотрошили содержимое рюкзака девочки в ту же лужу. А после… после они все же ушли, обсуждая результаты бейсбольного матча, совершенно потеряв интерес к Кимберли, будто той и не было никогда.

                  

Наверху нависло свинцовое осеннее небо, не обещавшее ничего, кроме дождя, а внизу — огромная лужа: холодная, противная, грязная.

                  

Кимберли почувствовала, как вода медленно забирается за шиворот, и поёжилась, но не столько от холода, сколько от отвращения к самой себе. Тошнота подступила — рождаясь в ногах, волной поднималась выше, своей едкостью щекоча корень языка, заставляя сглатывать снова и снова… снова и снова, лишь притупить это мерзкое ощущение. Кимберли сжала кулаки до побелевших костяшек.

                  

За что? За что ей это?..

                  

Девочка убрала со лба прядь мокрых волос, размазав по лицу грязную воду из лужи, и посмотрела вверх. Честно? В груди все сжалось от мысли, что под этим хмурым небом её одноклассники сейчас смеются и болтают с друзьями по дороге из школы. Может, они даже пойдут в зал с игровыми автоматами. И только Кимберли в луже: одинокая, нелепая, жалкая и никому не нужная.

                  

Сил подняться не было — тело будто бы пропиталось усталостью, смешанной со слабостью.

                  

А нужно ли вставать? Вдруг её место как раз в этой луже?..

                  

Но Кимберли все равно встала на колени и принялась вылавливать из серо-коричневой жижи тетради и учебники. Они были мокрыми, грязными — одним словом, безнадёжно испорчены.

                  

Кимберли не хотела плакать, но снова не получилось сдержаться. Хорошо хоть, что удалось не разрыдаться при всех — прогресс, но слишком жалкий, чтобы вносить его в список своих немногочисленных достижений. А ведь Кимберли каждый раз обещала себе сносить все унижения с достоинством, но предательские слёзы все равно обжигающими кожу каплями лились без разрешения.»

                          Кто-то бы сказал, что Кимберли сама виновата. Всегда можно дать сдачи, оттолкнуть и сбежать. Вот только говорить так легко. На деле же девочка тогда была слишком слабая и хрупкая, чтобы дать отпор даже кому-то одному, а там речь была о целой толпе — у неё с самого начала не было ни единого шанса, к тому же, если бы сопротивлялась дольше, все стало бы хуже. И это не глупое и бездумное предположение. Трусливо и жалко? Что ж… так и есть — достойного в подобном было мало. Просто порою ничего другого не оставалось, если не было желания очнуться в больнице.                    

«Шум капающей воды повсюду. Единственный и такой раздражающий звук в этой кромешной тишине, не считая его собственного дыхания. Где-то раздался жалобный писк. Очередная крыса, загнанная в угол, которая больше не выберется отсюда. Но даже это не смогло заглушить смех одноклассников, что ещё звучал в ее голове.

                  

Ребра болели… Кажется ее сильно избили.

            

И как она могла так подставиться? Глупо…

            

Девочка подняла взгляд к потолку. Темно. Нет выхода. Капли воды. Эта ужасная вонь. Кимберли казалось, что она сходит с ума. Страх, лихо смешанный с яростью и осознанием собственного бессилия, подбирался все ближе и в конце застрял сухим комом в горле, не проглотить. Дыхание участилось. Воздуха не хватало. Холод. Боль.

            

— Не… Нельзя… Тер… Терять… Сознание… — прошептала в тишину Кимберли.

      

Девочка стала судорожно шарить руками по полу. Она не знала, что можно было найти таким образом, даже не знала есть ли что-нибудь, что стоит искать. Просто шарила по полу, просто надеялась.

            

— А… — вскрикнула девочка, хватаясь за пораненную руку.

            

Комок исчез. Дыхание более-менее пришло в норму.

            

Кимберли снова протянула руку к месту, где поранилась, и наткнулась на острый камень. Не чудо, которое сулило ей великое спасение, но даже это вызвало в ней легкое ликование. Кимберли закрыла глаза, пытаясь воспроизвести в памяти все, что она увидела, пока дверь еще была открыта, пока сюда проникал хоть какой-то свет. А ведь тогда еще можно было сбежать, но тело слишком ослабело, поэтому надежды даже на свои особые силы не было.

            

— Обшарпанные стены, разбитая лампа, сгнившие трубы… — начала бубнить в пустоте Кимберли, но снова закашлялась.

            

Горло неприятно саднило. Голова разлеталась на части от мерного капания воды. Сосредоточиться и удержать какую-либо мысль становилось все сложнее. Сознание давало сбои. Девочке стоило огромных усилий держать глаза открытыми. Главное было не потерять сознание, не дать себе отключиться.»

                    Именно с тех пор в ее голове и зародилась мысль «убежать», которая и стала тем самым толчком к увлечению паркуром — единственный выход, способ… сбежать от своих преследователей, остаться невредимой. Лишь бы… вырваться.              Естественно, при таких обстоятельствах собственное будущее казалось безрадостным. Гром грянул неожиданно, когда девочка уже смирилась со всем.              Мать умерла, когда девочке исполнилось четырнадцать. Стыдно признаться, но для Кимберли произошедшее так и не стало печальным событием. И, по логике, девочка должна была оказаться в приюте. Но… этого не произошло. Практически сразу после смерти её матери появился отец, тот самый богатей, которого так отчаянно пыталась привязать к себе мать. Вот так Кимберли и оказалась в богатой и респектабельной семье бизнесмена и обзавелась двумя братьями с мачехой, что шла с ними в своеобразном комплекте. А ещё… получила новое фамилию: Абберлайн. Началась её новая жизнь, так ведь?        В своей новой жизни Кимберли очень старалась, чтобы вписаться в новую семью. У неё даже получалось… наверное? Наверное, если сейчас встретить её учителей из частной средней школы, те обязательно её вспомнят, заверяя: «Кимберли Абберлайн? Она всегда была очень послушной и скромной девочкой! Золото, а не ребёнок!». После средней школы, как и положено, была старшая. Нельзя сказать, что у Кимберли были там какие-то сложности. Как там складывается? Обычно можно было быть либо любимчиком учителей, либо душой компании в классе — она совместила оба варианта. Ничего удивительного, что в классе именно Кимберли стала старостой — ну, а кто ещё, если не она? На олимпиадах первые места, в табеле успеваемости одни высшие баллы. Золотая медаль в конце обучения и фотография на доске почета — закономерный итог. Кимберли поступила в престижный университет своими силами на факультет программирования. Так что, подводя итог, Кимберли вполне можно было назвать успешной.                          А все почему? Кимберли прекрасно была знакома со словом «долг». Оно сопровождало её с самого попадания в новую семью. Наверное, многие отдали бы все, чтобы родиться в семье бизнесмена, совершенно не подозревая, что за этим кроется. Девушка была скована по рукам и ногам. Она должна была быть идеальной дочерью, сестрой, должна слушаться родителей, должна держать лицо, должна общаться с равными по положению людьми, должна делать все на благо семьи… должна, должна, должна… Казалось, одной все эти «должна» на своих плечах не унести. Но Кимберли словно бы не ощущала этой тяжести, приняла свой долг, как что-то незыблемое, нерушимое и естественное, выводя все остальное за своеобразные границы, как «не столь важное», по крайней мере, так могло показаться со стороны. Кимберли стала идеальной дочерью, сестрой, ученицей. У неё все сложилось, получилось оправдать ожидания окружающих.              Вот только вся правда в том, что девушка не была такой идеальной, какой казалась — об этом знала лишь сама Кимберли.              Кимберли запрокинула голову, смотря прямо в монохромное небо.              На улице хуже, чем в парилке. Сгустившиеся на небе тучи лишь обещали дождь, даже грозу, но никак не могли разродиться. Если бы пошёл ливень, стало бы легче, хотя бы ощущение грязи на теле перестало быть таким отчётливым.              Кимберли так долго смотрела в небо, что заболел затылок, а вместе с ним и шея. Оно казалось прямо сейчас ей невероятно тяжёлым, прибивающим к земле, давящим на плечи.        Когда она была ещё ребёнком, едва оказавшись в новой семье, в ней было много надежд, амбиций и желаний. Была уверенность, что все получится, ведь Кимберли знала главный закон: тот, кто учится и следует правилам, добивается поставленных целей. Именно поэтому вознамерилась стать идеальной. На все у неё был продуманный порядок действий, эдакая инструкция жизни. Казалось, к любым неожиданностям она была готова. Что ни попроси — сделает, о чем ни поинтересуйся — все в порядке. И даже наступив в темной комнате на хвост коту, говорила: «Ой!», а вовсе не то, что делали остальные якобы правильные и идеальные люди. Это стремление быть лучшей и идеальной стало тем самым, что помогало твердо стоять обеими ногами на земле. Оно, казалось бы, давно проникло под кожу, вплетаясь в сложную цепочку ДНК такой правильной Кимберли со строгостью и геометричностью даже в линиях скул, что беспощадно рассекали воздух, стоило ей упрямо вздернуть подбородок. И пусть девушка и была упрямой, вздорной, острой на язык, но маска идеальности уже вросла в кожу. Вот только, оказалось, в реальном мире этот закон не работал. Недостаточно… хорошо учиться и следовать правилам.              Кимберли прекрасно помнила тот момент, тяжелым грузом, оставшимся на её сердце, когда бесконечное количество правил ещё не давили так сильно, прибивая к земле, когда единственной целью было заслужить одобрение новоявленного отца. Помнила холод бумаги, что впитала в себя морозность и влажность воздуха за окном — погода тогда стояла не лучшая, но она в тот момент волновала её меньше всего. Помнила, как подрагивающие от волнения и неверия пальцы удерживали письмо, в котором были результаты первой олимпиады, так, словно это было нечто хрупкое, готовое разлететься на мириады микрочастиц от любого неаккуратного движения. Помнила, как собственное сердце отчаянно трепыхалось о чугунные рёбра, в то время как ноги слабели, становились почти ватными. Кимберли стояла навытяжку перед своим отцом. Она была горда собой за все те усилия, за, наконец, оправданные ожидания. В голове уже строились воздушные и эфемерных замки: отец там обнимал её, улыбался и говорил, что гордился ею. Но… Мужчина лишь с трудом, нехотя, оторвался от бумаг, удостоив дочь скользящим взглядом, полного холода и недовольства от того, что его оторвали от более важных дел, чем какие-то оценки. «Ты решила оторвать меня от работы только ради этого?» — единственный вопрос. Глаза отца уже не смотрели на него. Руки Кимберли сильнее сжали письмо, которое потеряло свою особенную неизмеримую ценность, став обычной никому ненужной бумажкой. Казалось, если прислушаться, то можно было услышать звон собственных разбитых мечтаний, где все прошло совсем не так, как случилось в реальности. А тут сухое и холодное: «Ты решила оторвать меня от работы только ради этого?», которое, несмотря на всю легкость того, как было произнесено, по мощи оказалось сравнимо с девятым валом, не меньше. И словно бы этого было мало, вдогонку прозвучавшему вопросу последовало: «Ты еще здесь?». И эти небрежно брошенные слова звонкой пощечиной хлестнули Кимберли по щеке, отрезвляя, гадким и мерзким осадком оседая внутри. Она сама стала себе казаться какой-то менее значимой, под стать тому письму.        Паркур отвлекал тогда, когда возрастающий список собственных достижений уже перестал значить хоть что-то. Правда, это увлечение пришлось скрывать, ведь «взбираться на крыше зданий» и «скакать по городу, словно обезьяна» вряд ли можно было назвать достойным увлечением для идеальной дочери семьи Абберлайн.              А так… в её клетке из бесчисленных обязательств и бесконечных «должна» воздух постепенно заканчивался. Нехватка воздуха — вот, что ощущала Кимберли. Это когда делаешь вдох, но живительный воздух не поступает внутрь, легкие будто бы сдавлены и горят изнутри. Подобное состояние можно было оправдать внешними причинами, но… нет. Оно уходило корнями глубже, в само её естество.              Если бы у неё спросили: «Что ты чувствуешь прямо сейчас?», она бы ответила просто — «потерянность». Возможно, добавила бы еще «наверное». Внутри была лишь пустота. Да, не чувствовала ничего. Будто ей плевать, перегорела. Наверное, какой-нибудь мозгоправ в такой ситуации посоветует начать вести дневник, попытаться объяснить письменно свои ощущения. Но Кимберли не сможет написать. Слов просто не найдется. Да и как-то поздновато для чего-то подобного. Вот ведь ирония, не правда ли? Она не чувствовала ни черта. Вообще ничего. Люди считают боль худшим ощущением... это не так. Что может быть хуже этой бесконечной тишины внутри неё? «Да что с тобой не так, Кимберли?» — вопрос напрашивался сам собой, и в ответ на него так и хотелось крикнуть: «Слишком много! Слишком много чего не так! В этом и беда, да? Много чего не так, и это не изменить. Никак.». Правда, об этой внутренней пустоте никто и не подозревал, считая Кимберли идеальной и, конечно же, счастливой, ведь… разве мог быть несчастлив человек в такой семье, как у неё?        Хотя… как-то один знакомый, который по чистой случайности — точнее, больше из-за своего длинного и любопытного носа — узнал о Кимберли чуть больше остальных, сказал, что на её месте точно бы свёл счёты с жизнью. Кимберли и сама как-то думала о самоубийстве. Но… нет, не о своём. Как ни странно, но даже такую свою жизнь Кимберли любила достаточно, так что желание её вдруг закончить у неё не появлялось. Скорее, больше думала о других людях и о том, как они приходят к решению положить конец собственной жизни. Сожалеют ли они об этом? Когда уже падают с какой-нибудь крыши, за секунду до удара о землю, во время этого краткого свободного падения их должно настигать сожаление. Может быть, они смотрят на приближающуюся землю и думают: «Вот дерьмо. Это была плохая идея.» — почему-то Кимберли казалось, что все должно было быть именно так.                     Был ли смысл думать об этом?..                    В конце концов, она никогда не была сильна в самокопании, жалости к себе и прочих не самых приятных вещах. Это, в любом случае, не решило бы ни одной проблемы, а лишь усилило бы и продлило внутреннюю необъяснимую агонию — того, что было, и так уже в избытке.              Кимберли запустила пятерню в волосы, зачесывая их назад, шумно выдыхая — этот жест был буквально пропитан какой-то растерянностью, даже отчаянностью, словно девушка оказалась перед проблемой, которую так просто не решить.              А после подошла к самому краю крыши, бесстрашно сев и спустив ноги.              На самом деле, никакой особой проблемы не было. Просто сегодня день переезда в университетское общежитие. Кто-то обязательно скажет, что в этом ничего такого нет, и будет прав, но лишь отчасти…              В нас всех на плодородной почве из собственных мечтаний, удобренной кинематографом и литературой, взросла своего рода житейская ловушка — непоколебимая уверенность, что все изменится, что стоит начать новый жизненный этап, переехать, сразу заведём друзей на всю оставшуюся жизнь, словно «друзья» походили на собак и самозабвенно ждали, когда мы явимся в питомник, что влюбимся, реализуем себя, что все обязательно будет хорошо... да-да, именно это слово, именно «обязательно». Но реальность работает получше вытрезвителей, бьет буквально наотмашь. Это растиражированное фильмами, сериалами, книгами и комиксами наличие «хэппи-энда» — не какая-то там монументальная обязательность, а исключение. Да, везёт лишь единицам, остальному же большинству остаётся лишь пережёвывать прогорклую серую действительность, которая неприятно хрустит на зубах и раздирает глотку в мясо.              И вроде Кимберли прекрасно понимала, что крупных перемен ждать не стоит, что проблемы не решатся по щелчку пальцев, стоит ей переехать. Однако от внутренней взволнованности избавиться не могла. Ведь для неё переезд — совсем не пустяк. Она приложила слишком много усилий, чтобы тот случился, ведь для это значило, что теперь будет жить не с семьей, а она, а значит… меньше контроля, больше живительного кислорода.              Кимберли поднялась на ноги, оставшись на самом краю.              Внутри словно все ещё тлела искра, царапающая ребра, вынуждающая сделать что-то ещё, что-то… чего не было в плане изначально, что-то что помогло бы упорядочить мысли, внести хоть какое-то подобие ясности.              Ещё немного так постояв, Кимберли подошла к другому краю крыши, с которого открывался обзор на соседнюю. Расстояние до той другой крыши, надо сказать, действительно было не маленьким. Не прыгала еще на такое, причем, на подобной высоте. Так что, риск повышался, но это будто бы её не заботило.              Кимберли отошла назад, на нужное расстояние для разбега. Немного попрыгала на месте, словно разминаясь, а затем… рванула вперед.              Край крыши стремительно приближается. Любой здравомыслящий человек обязательно бы затормозил прямо там, подчиняясь инстинкту самосохранения, но не Кимберли. Она без раздумий, без промедлений… просто прыгает.              Тишина рвётся на лоскуты под напором безжалостного ветра. И этот пронзительный свист… этот звук проникает внутрь, прямо под кожу, как самый настоящий наркотик, заполняя собой без остатка, учащая пульс, разгоняя кровь и затуманивая разум. Страшно? Безусловно. Безумно. Но это не тот страх, когда хочется забиться в угол, не тот страх, от которого остаётся лишь желание сжаться, подобно испуганному зверьку. Он горячит кровь. Из-за него сердце бьется так отчаянно с надрывом, так сильно, так быстро, что, кажется, ещё немного и проломит к чертям рёбра.              Кимберли не долетает. Собственное дыхание перехватывает. Но… не упала. Не разбилась. Жива. Уцепилась за самый край одной рукой.              А после цепляется и второй рукой тоже, легко подтягиваясь на крышу.              И…              Недолго думая, просто ложится в позу звезды, восстанавливая дыхание.              Это было опасно…              Но Кимберли не жалеет. Не переживает. Просто лежит на крыше, смотря прямо в небо. Её глаза горят. Шальная улыбка раскрасила лицо.              Жалко, что в жизни нельзя так, как с дисками или видеокассетам. Захотел продлить момент — поставил на паузу. Захотел исправить что-то или пережить снова — отмотал назад. Лично Кимберли бы сейчас перемотала на несколько часов вперёд. Вот только… Время невозможно поторопить или замедлить, хотя порою хотелось сделать это до ломоты в костях, им нельзя управлять. Стрелки не бежали и не останавливались, они всегда будут двигаться в своём ритме, а если подгонять их, тормозить или вовсе уничтожить, то это будет касаться, к сожалению, только этих стрелок, и не более — факт, проверенный при помощи своего собственного будильника ещё в школьные годы. «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» — Гёте, несомненно, знал толк в неподдающемся, неподвластном, в том, что определяет, направляет и что невозможно уловить. Даже жаль, что порою люди это самое время слишком недооценивали. Древние греки боготворили Зевса, в Скандинавии главнее всех был Один, но никто даже и не подумал поставить во главе какого-нибудь часовщика. Создавай Кимберли свой пантеон, она бы сделала главным богом именно того, кто имел бы власть над временем — подобное было бы хотя бы практично.              Надо бы уходить. Скоро к дому прибудет водитель, что должен помочь с переездом. Но Кимберли не торопится, позволяя себе ещё немного полежать вот так…              

Лишь через час у высотного здания найдут бездыханное тело Кимберли Абберлайн. Рука всё же соскользнула. И теперь она изломанной куклой лежала на земле, в то время как остекленевший взгляд всё так же смотрел вверх, в самое небо…