Ржавые дети

Тишина в казарме была густой, тяжелой, пропитанной запахом пыли, пота и не высказанной тревогой. Прошло несколько часов с момента того леденящего душу чуда-кошмара, когда камень Туаой усмирил бурю в маленьком теле Эдика. Мальчик спал теперь глубоко, почти беззвучно - его лицо утратило гримасу страдания, лишь легкая бледность напоминала о пережитом кошмаре. Оранжевые прожилки на шее и щеке побледнели до едва различимых штрихов, словно нарисованных выцветшими чернилами. Ира сидела на краю его кровати, одной рукой бессознательно поглаживая его коротко остриженную голову. Другой она сжимала пульсирующий камень Туаой, завернутый в обрывок плотной ткани из рюкзака, но даже сквозь нее пробивался тот самый, новый, тревожный оранжевый свет. Ее взгляд был расфокусирован, устремлён куда-то в пустоту перед собой, но пальцы двигались с нежностью, почти материнской. Спасение Эдика перевесило страх перед камнем, но не изгнало его полностью. Он жил в глубине ее глаз, в напряжённой линии плеч. Сергей сидел на табурете напротив, облокотившись на колено согнутой ноги. Его протез глухо стучал по металлической ножке табурета – нервный, монотонный ритм, выдававший бурю внутри. Он смотрел на спящего Эдика, на руку Иры, но мысли его явно витали где-то далеко. Возможно, в том тоннеле метро, где шестиногий кошмар чуть не разорвал их. Возможно, у двери медпункта, за которой осталась Лена. Его лицо, обычно готовое к сарказму, было мрачным, изображенными глубокими морщинами усталости и непроходящей злости. Кирилл, прислонившись спиной к холодной металлической стене возле двери, наблюдал за этой немой сценой. Он опирался на костыль, лицо его было землистым от боли в бедре и душевного опустошения. Его взгляд, острый, привыкший сканировать местность на угрозы, теперь безвольно скользил по знакомым трещинам на потолке, по пыльным углам. Он видел ботинок Леры в той проклятой лаборатории. Видел валик бинтов на культе Лены. Видел багровые прожилки, ползущие по лицу Эдика. Теперь он видел лишь хрупкое затишье перед новой, неизвестной бурей. Его пальцы бессознательно сжимали и разжимали рукоять костыля. Игорь стоял чуть в стороне, в тени верхней полки кровати. Он не садился. Его поза была напряжённой, словно готовая к броску или к бегству. Глаза, холодные и аналитические, неотрывно изучали спящего Эдика. Нет, не Эдика. *Тряпичного зайца*, которого мальчик, даже во сне, прижимал к щеке. Там, на боку игрушки, четко выделялось то самое оранжевое пятно. Оно не просто было видно – оно *светилось*. Теплым, пульсирующим, зловеще знакомым светом. Теми же ритмами, что и камень в руке Иры. Не может быть,– первая, почти рефлекторная мысль пронеслась в голове Игоря. Галлюцинация. Усталость. Стресс. Слишком много дерьма за один день. Он моргнул, резко, пытаясь стряхнуть наваждение. Но пятно не исчезло. Оно пульсировало в такт камню, как второе сердце какого-то неведомого монстра. *Или эхо его силы.* Игорь отверг мысль о галлюцинации. Он слишком хорошо знал цену своим наблюдениям. Это было реально. Парадоксально, необъяснимо, но реально. Камень оставил след. Клеймо. И этот след жил своей жизнью на потрёпанной детской игрушке. И тут его сознание, как хорошо смазанный механизм, начал сцеплять разрозненные факты. Обычно «Ржавка» пожирала детей с чудовищной скоростью. Сопротивление иммунной системы было минимальным. Эдик же… Эдик боролся *необычно* долго. Они списывали это на чудо, на сильную волю мальчика, на редкую генетическую устойчивость. Надеялись. Но правда… Правда была парадоксальнее. И ужаснее. *Откуда он там?* – вопрос вонзился в мозг Игоря, как раскаленная игла. Он смотрел на зайца, на это оранжевое пятно-клеймо. *В игрушке. В его игрушке все это время…?* Мысль казалась безумной. Но не более безумной, чем камень, пожирающий болезнь и начинающий светиться иначе. Не более безумной, чем пустой Сектор 4. И тут его внутренний взор резко переключился. Всплыл образ Лены, роняющей ту ампулу с усиленным «Солнечным-12» в лаборатории. Он *видел* это. Видел, как стекло треснуло, как пара капель голубоватой жидкости выплеснулась на пол на ее батарейку фонаря, валявшуюся рядом. Он видел. И… не придал значения. Счёл несущественным на фоне хаоса побега, нависших мутантов, ценности документов. *Всего пара капель.* А теперь… Теперь Лена лежала там, за этой дверью с красным глазом, без ноги. Из-за *одной* капли, просочившейся сквозь ткань ботинка. Он не предотвратил это. Не предупредил ее сразу же, не заставил снять обувь, сжечь ее. Он *упустил*. Его хладнокровие, его расчетливость дали сбой в самый критический момент. Цена – нога Лены. Ее будущее. Со стороны Игорь не шевелился, но с каждой минутой его молчаливой вахты в комнате будто холодало. Тень, отбрасываемая им на стену, казалась гуще и мрачнее. Лицо застыло в каменной маске, но в глазах бушевал ураган вины, догадок и леденящего страха перед тем, что они выпустили на волю вместе с камнем и этим… зайцем. Сергей первый почувствовал ледяную волну, идущую от Игоря. Он оторвал взгляд от Эдика, уставился на командира. Цоканье протеза смолкло. «Ого, – хрипло процедил Сергей, пытаясь вернуть привычную колкость, но в голосе звучала только натянутость. – Капитан нарисовал себе на лбу букву "М" и решил, что он монумент скорби? Или просто желудок скрутило от нашей стряпни?» Игорь не отреагировал. Даже не повернул головы. Его взгляд все еще был прикован к зайцу, к этому пульсирующему оранжевому пятну – немому укору и страшной загадке. Сергей нахмурился. Шутка не сработала. Наоборот, ледяное безмолвие Игоря начало его бесить по-настоящему. Он резко встал и табурет с грохотом отъехал назад. «Эй, каменная башка!» – уже без тени юмора бросил он, шагнув к Игорю. «Ты вообще здесь? Или уже в космос мыслями улетел, пока мы тут с реальными проблемами сидим?» «Тише!» – резко, почти шипяще, оборвала его Ира, не отводя руки от головы Эдика. Она бросила на Сергея сердитый, предостерегающий взгляд. «Ребёнок спит.» Сергей замер, сжал кулаки, но сдержался. Его взгляд, полный немого вопроса и раздражения, все еще буравил Игоря. Игорь словно очнулся от транса. Он медленно, очень медленно отвёл взгляд от зайца. Его глаза, холодные и не читаемые, скользнули по лицу Сергея, по сидящей Ире, по прислонившемуся к стене Кириллу, по спящему Эдику. В этом взгляде была какая-то окончательность. Решение. Без слов. Он резко развернулся и вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Сергей стоял секунду, ошеломленный. Потом его лицо исказила ярость. «Ах ты ж...!» – вырвалось у него шепотом, полным бешенства. Он метнулся к двери, распахнул ее и выскочил в коридор. «Ты куда намылился?!» – его голос гулко отозвался под низкими сводами. Ира лишь печально, глубоко вздохнула, опустив голову. Ее пальцы снова задвигались в волосах Эдика, чуть дрожа. Кирилл, не меняя позы, тихо покачал головой. Предчувствие новой беды висело в воздухе, густое и неотвратимое. *** Сергей быстро догнал Игоря, шедшего широкими, решительными шагами по пустынному коридору базы. Он не кричал больше, просто резко ускорился, настиг его и, схватив за плечо, с силой прижал к холодной бетонной стене. Металлические пальцы протеза впились в ткань куртки Игоря с неприятным скрежетом. «Ха!» – Сергей оскалился, впиваясь взглядом в неподвижное лицо Игоря. Его дыхание было частым от злости. «Ну что, герой? Сбегаешь? Опять в свои секретные щели? Я тебе *говорил*, – он вдавил Игоря в стену сильнее, – что тот диалог не закончил!» Голос его понизился до опасного шёпота, полного металла и обещания боли. «Что ты от нас скрываешь? Говори. Сейчас. Пока я еще хоть как-то сдерживаюсь.» Игорь не сопротивлялся. Сначала он просто смотрел поверх головы Сергея в даль коридора, его взгляд был отрешённым, пустым, будто видел что-то за гранью реальности. Потом медленно, очень медленно, перевел его на лицо Сергея. В этих глазах не было страха. Не было даже привычной сдержанной злости. Была лишь глубокая, всепоглощающая усталость и что-то еще... Сожаление? «Я действительно многое от вас скрывал...» – начал Игорь и его голос звучал глухо, безжизненно, как эхо из колодца. Он снова отвёл взгляд в сторону, в ту самую воображаемую даль. «...И скрываю. Я... сожалею.» «СОЖАЛЕЕШЬ?!» – Сергей вскипел, его лицо покраснело. Он тряхнул Игоря, прижатого к стене. «Да из-за твоих ёбанных приколов и секретов мы чуть всё не отправились к праотцам несколько раз! Что ты, чёрт побери, несёшь?! Думаешь, просто "ой, прости" и хватит?!» Голос его сорвался на крик. «Лена без ноги осталась, *капитанюшка*! Из-за твоей херни!» «Я знаю.» – Игорь перебил его. Голос его внезапно обрёл твердость, ледяную и не допускающую возражений. Он посмотрел Сергею прямо в глаза. «Это моя вина. Как командира. И я понесу за нее ответственность. Я вам всё расскажу...» – он сделал паузу, в его глазах мелькнуло что-то тяжелое, – «...ка только Лену выпустят к нам. Всем. Вместе.» Сергей замер. Ярость все еще клокотала в нем, смешанная с недоверием и жгучим желанием получить ответы немедленно. Но в словах Игоря прозвучала не просьба, а констатация факта. И эта твердость - это признание вины... что-то зацепилось. Он глубоко с присвистом вдохнул, пытаясь загнать обратно пар. Пальцы протеза разжались, освобождая куртку Игоря. «Х-хорошо, – выдавил он наконец, отступая на шаг. Его взгляд все еще сверлил Игоря, но в нем появилась тень вынужденного ожидания. – Всё же... мы вместе уже долго. Я дам тебе шанс объясниться. Но не думай, – его голос снова стал жестким, как напильник, – что я тебя прощу. За Лену. Никогда.» Он злобно шаркнул протезом по бетону, развернулся и пошел обратно по коридору к комнате, где спал Эдик и где ждала его немота Иры и молчаливый укор Кирилла. Его фигура в полумраке коридора выглядела сгорбленной, но все еще напряжённой, как сжатая пружина. Игорь остался стоять у стены. Он провел ладонью по лицу, словно стирая невидимую паутину усталости и вины. Потом, выпрямившись, пошел не в сторону казарм, а туда, где знал, что его ждут ответы другого рода. Туда, где за красной лампочкой лежало его самое страшное на данный момент поражение. *** Он остановился у знакомой двери с табличкой «Старший фельдшер». Минуту простоял неподвижно, собираясь с духом, затем решительно постучал. «Входите,» – донёсся из-за двери сухой, лишенный эмоций голос. Игорь вошёл. Кабинет был маленьким, заставленным стеллажами с папками, медицинскими инструментами в стерилизаторах и заваленными бумагами столом. Воздух пах пылью, бумагой и слабым запахом антисептика. За столом в свете настольной лампы сидел тот самый фельдшер. Он смотрел в какую-то толстую папку, но при входе Игоря медленно поднял голову. Его лицо за очками было усталым, явно лицо человека, видевшего слишком много боли. Он убрал очки, протёр перемычкой переносицу. «Как она?» – спросил Игорь без предисловий, переступая порог. Его голос звучал ровно, но в нем чувствовалось напряжение стальной струны. «Как Лена?» Фельдшер отложил ручку, на которую опирался. Его взгляд, усталый и оценивающий, скользнул по лицу Игоря. Он вздохнул, негромко, почти неслышно. «Необычный случай, – начал он медленно, монотонно. – В моей практике... один из самых запоминающихся. И сложных.» Он сделал паузу, собираясь с мыслями. «Но из-за нашей оперативной работы... непосредственной угрозы жизни сейчас нет. Раны чистые. Интоксикация купирована. С ней... всё будет в порядке. Но...» «Что "но"?!» – не выдержал Игорь. Его сдержанность лопнула, голос сорвался на резкую ноту. Он шагнул ближе к столу. Фельдшер не вздрогнул. Он лишь поднял руку, жестом останавливая порыв. Его лицо оставалось непроницаемым. «Не кричите. Пожалуйста.» Его тон был все таким же ровным, бесстрастным, как чтение протокола. «"Но" она не сможет больше ходить.» Игорь замер. Он смотрел на фельдшера, не понимая. «Очевидно же, – произнес он сдавленно, – без ноги...» «Не из-за отсутствия ноги, – перебил его фельдшер, наконец в его голосе прозвучали нотки профессиональной усталости и... сожаления? – Хотя и это тоже. Из-за некроза тканей. Того самого, что вызвала та... субстанция. Процесс был слишком агрессивен, слишком глубоко повредил сосудистую сеть и нервные окончания в оставшейся культе и прилегающих тканях. Регенерация... невозможна в необходимом объеме. Любое давление, любая попытка установить протез... вызовет мгновенный рецидив некроза, мучительную боль и неизбежную... потерю следующего сегмента. Выше.» Он откинулся на спинку стула, снова снял очки. «Должен признать, такое сочетание факторов... действительно впервые в моей карьере. Как я и говорил вам ранее.» У Игоря перехватило дыхание. Словно землю выдернули из-под ног. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. В голове пронеслось: *Если бы он... Если бы он сразу заметил те капли на батарейке... Если бы заставил ее снять ботинки там, в лаборатории... Если бы...* Вина, черная и липкая, накрыла с головой. Он стоял, не в силах пошевелиться, смотря в пустоту перед столом фельдшера, но видя только Ленину улыбку и... валик бинтов. «Я...» – он сглотнул ком в горле и заставил себя говорить. «Я могу... уже ее навестить?» Фельдшер смотрел на него несколько секунд, словно взвешивая. Потом кивнул, вставая. «Разумеется. Пройдёмте.» Они вышли из кабинета и пошли по знакомому, теперь уже ненавистному Игорю коридору медпункта к палате интенсивной терапии. Красная лампочка над дверью больше не горела. Вместо нее светился тусклый зеленый индикатор. Фельдшер остановился у двери, жестом показывая, что войдёт первым, проверит, готова ли пациентка к визиту. Игорь остался ждать в коридоре. Его взгляд машинально упал на ту самую металлическую лавочку, стоявшую у стены напротив палаты. Ту самую, где он провел мучительные часы ожидания, кусая губы до крови, слушая, как внутри борются за Ленину жизнь и ногу. Где его пожирали мысли о пустом Секторе 4, о камне, о капле на ботинке... и о зайце Эдика с его пульсирующим оранжевым клеймом. Он подошёл к лавочке, но не сел. Просто положил на холодный металл руку. Холод проник сквозь кожу, но не смог заглушить ледяное пламя вины и страха внутри. Все пути сходились сюда. К этой двери. К тому, что ждало его за ней. К Лене. К ее глазам, которые теперь узнают правду не только о потере ноги, но и о его роковой ошибке, о его молчании, о камне, который, возможно, спас одного, но обрек другую и принес с собой новую, пугающую неизвестность. Он стоял, опираясь на лавочку, спиной к стерильной белизне стен, лицом к двери в палату, за которой лежало его самое страшное последствие командования. И ждал. Ждал того, что скажет фельдшер. Ждал того, что увидит за дверью. Ждал взгляда Лены. Тишина медпункта давила на уши, превращаясь в нарастающий гул. Гул ожидания расплаты.