Корпоративный кошмар в стиле Шинра

Логическое продолжение главы «Роль брокколи в становлении Руфуса». Руфус закончил свою исповедь победным жестом, и в этот момент дверь бара с шумом распахнулась. В проёме стояли Рено и Руд с бутылками какого-то яркого ликёра и пакетом подозрительной закуски. — Ого, мы пропустили вечеринку? О чём беседа? О детских травмах? Босс уже разоткровенничался? Держите, это «Сладкий грех» — с градусом и вкусом детства. Говорят, от него даже каменные статуи начинают петь. Ценг попытался отказаться, но Рено был неумолим. Через двадцать минут, к всеобщему изумлению, обычно железный глава Турков уже слегка покачивался. Глаза его оставались прищуренными, но язык предательски развязался. — Знаете… — медленно начал Ценг, глядя в свой уже четвёртый стакан, — ты, Руфус, думаешь, что брокколи — это трагедия? Ха. Попробовал бы ты моё детство. Руфус, Руд и Рено одновременно подались вперёд. — Мой отец… — Ценг икнул и поправил галстук, который и так сидел идеально, — заставлял меня каждый день отрабатывать «идеальную осанку будущего лидера». С восьми лет. С книгой на голове. По два часа. Если книга падала — ужин отменялся. Я мечтал только об одном: вырасти и наконец-то развалиться на диване, как мешок с картошкой. Ноги на стол. Рот в чипсах. И чтобы крошки везде. Рено прыснул так, что чуть не упал со стула. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — Ценг говорил всё тише, но с неожиданной страстью. — Я хотел запретить все книги, которые можно класть на голову. Создать специальный отдел Шинра по борьбе с правильной осанкой. Представьте: обязательный «День горбатого сотрудника». Все ходят сутулые, жрут фастфуд руками и рыгают в переговорных. А тех, кто сидит ровно — в карцер! Руфус расхохотался, хлопнув ладонью по столу. — А я думал, ты родился с этим идеальным пробором… — Пробор! — Ценг почти застонал. — Отец заставлял меня тренировать идеальный пробор расчёской с лазерным уровнем! Я тайком мазал волосы маслом, чтобы они торчали в разные стороны, как у дикого зверя. Мечтал быть… неряхой. Настоящим. Чтобы волосы лезли в глаза, рубашка навыпуск и пятна от кетчупа на брюках. Рено уже вытирал слёзы от смеха. — Босс, ты только что уничтожил весь свой образ за один вечер. Я в шоке. Я горжусь тобой. Ценг поднял стакан дрожащей рукой и торжественно провозгласил: — За детские травмы! Пусть они и дальше делают из нас… вот это вот всё. Руфус поднял свой бокал и добавил с иронической ухмылкой: — За брокколи и прямые спины. Рудольф, твоя очередь! Руд поставил стакан на стол и после небольшой паузы заговорил своим низким, чуть глуховатым голосом: — Мои родители… Они очень хорошие. Очень заботливые. Но были помешаны на культуре... Считали, что из меня нужно «вылепить настоящего эстета, балетомана и театрала». Поэтому они включили максимальную программу воспитания. Он тяжело вздохнул, будто ему до сих пор было неловко. — С шести лет меня отдали на балет. Представьте: здоровый, неуклюжий пацан в белых трико, который пытается делать «па-де-де» и «фуэте». Учительница плакала. А я больше всего на свете боялся, что об этом узнают другие дети. Потом они решили, что балета мало, и добавили оперное пение. Каждое воскресенье я стоял у рояля и старательно выводил арии из «Травиаты» и «Кармен». Голос у меня уже тогда был низкий и мощный… Получалось что-то странное. Учительница говорила, что я порой издаю звуки раненного бизона. Рено начал тихо ржать, закрывая рот рукой. — Мама говорила: «Это сделает тебя утончённым». А отец добавлял: «И сильным». В итоге я стал сильным… И до смерти ненавижу балет и оперу. До сих пор, когда слышу классическую музыку, у меня рефлекторно подгибаются колени в пятой позиции. Руд помолчал и добавил уже совсем тихо, почти смущённо: — А своего плюшевого мишку по имени Мистер Обнимашки я прятал. Отец считал, что делает меня слабым и нелепым, и выкинул его в помойку, а я достал. За столом повисла секунда тишины, а потом Рено взорвался громким хохотом, чуть не свалившись со стула. — Нет, я не могу! Ты… ты в балетных пачках?! И поёшь оперу?! Я готов отдать месячную зарплату, чтобы увидеть это! Руфус смеялся так, что у него текли слёзы. — Мы официально самое сломанное подразделение в истории Шинра. У нас есть президент-овощной террорист, начальник с аллергией на осанку, беспризорник Рено и… оперный балетный громила с плюшевым медведем. Руд пожал огромными плечами и спокойно поднял стакан: — За родителей. Которые из любви чуть не сделали из меня прима-балерину. — За Мистера Обнимашки! — торжественно провозгласил Рено. — И за то, чтобы это никогда не попало в архивы Турков, — тихо добавил Ценг и сдержанно улыбнулся. — Ну, а что ты расскажешь, дитя подворотни? — спросил Руфус, и все дружно посмотрели в сторону Рено. Синклер только пожал плечами. — Слушайте. Рено с самого детства был настоящим ребёнком улиц. Пока другие дети учили таблицу умножения, он учил, как быстро перелезть через забор, не попасться охране и где лучше прятать сигареты, «позаимствованные» у старших. Школа приходила от него в тихий ужас. Учителя шептались, что «этот рыжий демон» — испытание свыше. И однажды чаша терпения переполнилась. Учительница литературы, госпожа Элинор, дрожащей рукой написала приглашение родителям на беседу: «Уважаемые господин и госпожа Синклер, очень прошу вас приструнить вашего сына» и отправила сообщение матери Рено. Но что-то пошло не так, и телефон, как назло, услужливо исправил слово «приструнить» на «пристрелить». Когда отец Рено, вечно помятый и слегка подшофе, увидел сообщение, он долго моргал, потом выругался и даже протрезвел на пару минут. — Пристрелить?! Ну ни хрена себе… Ладно, совсем уже распоясался пацан. Впервые за последние годы он кое-как привёл себя в порядок, надел относительно чистую рубашку и лично попёрся в школу. По дороге он репетировал суровую отцовскую речь. Директор принял его в кабинете с видом человека, который уже смирился с жизнью. Рядом сидела бледная учительница. — Господин… э-э… отец Рено, — начал директор. — Мы рады, что вы пришли. Ваш сын вчера на уроке заявил, что если его снова заставят читать «Войну и мир», то он… как бы это помягче… «трахнет директора прямо на его столе, чтобы тот наконец понял, что такое настоящая война». Отец Рено медленно моргнул. — Прямо на столе? — уточнил он. — Именно так. С выражением и в лицах, — подтвердила учительница, краснея. Повисла тяжёлая пауза. Отец Рено почесал небритую щёку, посмотрел в окно, потом снова на директора и тихо, почти философски произнёс: — Знаете… когда жена переслала мне «пристрелить», я подумал — ну, перебор. А теперь сижу и думаю… может, она была права? Директор нервно сглотнул. — Мы не призываем к радикальным мерам, но… — Да нет, я серьёзно, — перебил отец, вставая. — Я ему дома ремнём по жопе… А потом, может, и пистолет достану. Для профилактики. Спасибо, что рассказали. Уже в дверях он обернулся и добавил: — И передайте этому рыжему засранцу, что если он всё-таки решит директора… это… то пусть хотя бы заранее предупредит. Чтобы я морально подготовился быть отцом того, кто трахнул директора. С этими словами он ушёл, оставив педагогический коллектив в состоянии лёгкого шока. А Рено, который в это время курил за школой, даже не подозревал, что его репутация только что достигла нового, ранее невиданного уровня.