Корпоративный кошмар в стиле Шинра

В штаб-квартире Шинра царила Тишина, нарушаемая только гудением кондиционеров и редким потрескиванием неоновых ламп. Ценг и Рено заступили на ночное дежурство. Обычная рутина: мониторить камеру, ходить по вызовам, не спать. Но с самого начала всё пошло наперекосяк... В штаб-квартире Шинра царила тишина, нарушаемая только гудением кондиционеров и редким потрескиванием неоновых ламп. Ценг и Рено заступили на ночное дежурство. Обычная рутина: мониторить камеры, отвечать на вызовы, не спать. Но с самого начала всё пошло наперекосяк. — Агент Синклер? — голос Ценга был острым, как лезвие. Обычно, когда он начинал говорить таким тоном, а именно называть подчинённых по фамилиям — хорошего не жди. Эту манеру Рено знал наизусть и невольно поёжился, когда Ценг обратился к нему официально. — Ну и... Я весь внимание. Любой другой начальник от такого ответа наверняка позеленел бы от злости, но не Ценг. — Препираться с начальством на глазах у всей команды? Вы не уличный хулиган, господин Синклер. Вы Турк. На наглое «Ну... и?» Ценг ответил безупречно сдержанным и одновременно ледяным тоном. Рено, развалившись в кресле и закинув ноги на стол, только фыркнул. — Ага, потому что «начальство» несло полную чушь. Я должен был молчать и кивать, как идиот? — Вы должны были выполнять приказ, и точка. Кажется, Ценг хотел добавить, что он выкидыш уличного воспитания, беспардонный невоспитанный тип, и сдержался огромным усилием воли. Ссора вспыхнула быстро и жарко. Ценг редко повышал голос, но сегодня Рено перешёл все границы. Выговор прозвучал жёстко: нарушение дисциплины, неподчинение, риск для операции. Рено огрызнулся в ответ, но в итоге замолчал, насупившись. — Да пошли они все в задницу со своими приказами! — рявкнул Рено, вскочив с кресла. — Эти кабинетные крысы в костюмах вообще не понимают, как работает реальность! «Действовать аккуратно», «не привлекать внимания» — бред сивой кобылы! Пока они там жопы полируют, мы внизу под пулями ползаем! Ценг стоял прямо, как статуя, но в глазах кипел холодный гнев. — Довольно. Ты хам, Рено. Бестактный и неуправляемый. Ты не просто нарушил субординацию — ты публично поставил под сомнение приказы высшего руководства. «Ага! Всё-таки вспылил! — радостно подумал Рено, — перешёл на ты». — Это не твоё дело — оценивать их решения. Твоё дело — выполнять, — продолжил Ценг, — ты меня очень разочаровал. — Выполнять?! — Рено зло рассмеялся, шагнув ближе. — Да они оторваны от жизни, как и ты иногда! Сидишь тут в своём идеальном пиджаке и учишь меня дисциплине, пока я рискую своей шкурой! — Именно поэтому я и учу, — жёстко отрезал Ценг, не повышая голоса, но каждое слово било как удар. — Потому что ты бестактный грубиян, который не способен держать язык за зубами. Нарушение субординации, хамство по отношению к старшим по званию — это не смелость, Рено. Это недисциплинированность. И если ты не научишься сдерживаться, в следующий раз я не ограничусь выговором. — Интересно, что ты сделаешь? — гавкнул Рено: — Поставишь в угол и засунешь мне в задницу любимую шариковую ручку. Рено хотел огрызнуться ещё, но Ценг поднял руку и оборвал его: — Всё, хватит. Это приказ. Сядь и молчи. Рено замолчал, но весь вечер они прожигали друг друга взглядами. Рыжий то и дело бросал сквозь зубы колкие реплики. Даже на предложение сделать перерыв злобно схамил: — Кофе? Спасибо, не надо. У тебя даже кипяток выходит с привкусом нравоучений. Я лучше холодной воды глотну — хоть без морали будет. Рено отвернулся, упёр локоть в стол и уставился в тёмное окно. Его плечи напряглись, а челюсть сжалась — он явно обиделся, и не просто так, а по-настоящему, до скрежета зубов. В такие моменты в нём просыпался упрямый мальчишка, которого бесполезно звать обратно: он будет сидеть, молчать и копить эту мелкую, колючую досаду, пока она не прорвётся новой силой. Ценг на секунду задумался. Он привык, что с Рено можно справиться коротким, резким замечанием — так, как гасят искру, пока она не разгорелась окончательно. Но сейчас приказная интонация не сработала. И хуже того — Ценг вдруг поймал себя на том, что хочет всё исправить, сгладить, сказать что-то примирительное. Именно этого Рено и добивался: заставить строгого начальника сорваться с холодного презрения на неловкое утешение. «Примитивная манипуляция. Ведь сам учил, что обида — одна из самых сильных уловок, — мелькнуло у Ценга в голове, — а я на неё сам попался». Он стиснул зубы, сдерживая желание как-то оправдаться, и вместо этого сухо кивнул, будто ничего не произошло: — Как хочешь. Но в этом «как хочешь» прозвучало не безразличие, а признание, что баланс сил сместился, и сейчас он не держит ситуацию под контролем. Рено, не поворачиваясь, едва заметно усмехнулся уголком губ — тихо, но достаточно, чтобы Ценг это заметил. Ценг постарался ответить равнодушно, коротко и по существу, не давая сорваться в скандал ни себе, ни напарнику. Но напряжение в комнате стало почти осязаемым. Однако Рено уже несколько часов плохо себя чувствовал. Простуда, подхваченная на недавней миссии под холодным дождём, брала своё: температура поднималась, тело ломило, в горле першило, нос был заложен. Кашель он старательно прятал, но выглядел всё хуже. В итоге силы кончились. — Да пошёл ты… — пробормотал он устало, стащил с дивана плед и демонстративно рухнул на него, свернувшись калачиком лицом к стене, несмотря на категорический запрет сна. Через несколько минут он провалился в тяжёлое, беспокойное забытьё. Ценг продолжал сидеть за мониторами, всё ещё кипя от злости. Честно говоря, Рено очень хотелось поколотить, и Ценг сдерживался огромным усилием воли. За все десять лет совместной службы ещё никто не доводил его до белого каления так нагло и виртуозно. Однако ближе к трём ночи он заметил, как Рено тяжело дышит, как на лбу у него выступил пот, как он иногда вздрагивает во сне. Гнев постепенно сменился тревогой. Ценг тихо подошёл, потрогал лоб — горячий. Несколько секунд помедлил и затем молча пошёл в соседнюю комнату к аптечке, принёс воду и жаропонижающее. Сел на край дивана и осторожно потряс напарника за плечо. — Рено. Проснись. Рыжий турок с трудом открыл мутные глаза. — …Что ещё? — Пей, — Ценг поднёс стакан и таблетку. Голос уже был совсем другим — тихим и заботливым. Рено послушно выпил, морщась. Ценг принёс тёплый чай, аккуратно промокнул пот со лба и висков чистым полотенцем, поправил плед, укутал плотнее. Через некоторое время жаропонижающее начало действовать. Рено задышал легче, лихорадочный румянец немного спал. Он уже не дрожал так сильно. Глубокой ночью, когда Ценг почему-то всё ещё сидел рядом, осторожно перебирая рыжие пряди, Рено вдруг приоткрыл глаза. Взгляд был сонным, тяжёлым, но в нём мелькнула знакомая нахальная искра. Он слегка приподнял голову, посмотрел на Ценга снизу вверх и произнёс низким, чуть хриплым, соблазнительным голосом: — Ценг… поцелуй меня. — Что? Что ты сказал? Ценг замер, совершенно ошарашенный. Рено не стал ждать ответа. Он потянулся ближе, и их губы соприкоснулись — мягко, горячо, почти жадно. Дыхание Рено обжигало кожу Ценга, прерывистое и влажное. Поцелуй углубился, стал медленнее, чувственнее. Ценг невольно ответил, запустив пальцы в рыжие волосы. Рено тихо застонал в поцелуй, дрожь пробежала по его разгорячённому телу. Когда их губы разъединились, Рено, не отстраняясь, потянулся к шее Ценга. Горячие, влажные поцелуи легли на кожу чуть ниже уха, потом ниже, заставляя Ценга содрогнуться. Дыхание Рено было тяжёлым, обжигающим, а губы — неожиданно нежными и настойчивыми одновременно. — Ещё... вернись... Поцелуй повторился, стал медленнее, чувственнее. Язык Рено скользнул по нижней губе Ценга, настойчиво прося доступа, и когда тот приоткрыл рот, Рено вошёл глубже, сплетаясь с ним в ленивом, влажном танце. Его рука уверенно легла на затылок Ценга, пальцы запустились в тёмные волосы, слегка потянув, чтобы наклонить голову удобнее. Другая ладонь Рено скользнула по спине начальника, прижимая его ближе, так что их тела соприкоснулись — грудь к груди, бёдра к бёдрам. Ценг невольно ответил, снова запустив пальцы в огненные волосы, на этот раз резко, смелее, ощущая их шелковистость и жар кожи под ними. Рено тихо застонал, дрожь пробежала по его разгорячённому телу, а его пальцы на спине Ценга сжались, царапая ткань одежды, словно желая сорвать её. Горячие губы легли на кожу чуть ниже уха — сначала лёгкие, дразнящие, а потом более настойчивые, с лёгким прикусом зубами, который заставил Ценга тихо выдохнуть и выгнуться. Язык Рено прошёлся по пульсирующей жилке, оставляя влажный след, а его рука тем временем спустилась ниже, обхватив талию Ценга крепче, притягивая его ещё плотнее. Пальцы Рено ласково, но властно гладили спину, проникая под край рубашки, касаясь горячей кожи кончиками пальцев — нежно, почти благоговейно, но с явным голодом. Тело Ценга отозвалось дрожью, объятия стали теснее, их дыхания смешались в одном ритме. Рено оторвался от Ценга, его глаза блестели от желания, губы были припухшими и влажными. Он прижался лбом к виску Ценга, тяжело дыша, и прошептал хриплым, нахальным голосом, не терпящим возражений: — А теперь ложись рядом, босс. И не вздумай сопротивляться — я тебя всё равно не отпущу. Когда Ценг лег рядом, с трудом умещаясь на не особенно широком диване, Синклер удовлетворенно выдохнул: — Вот теперь… — прошептал Рено заспанным, довольным голосом, умиротворённо кивая, — можно спать... Он снова уткнулся лицом в плечо Ценга, крепче обхватив его рукой, и почти мгновенно провалился в глубокий сон. Ценг ещё долго лежал без сна, чувствуя на коже отголоски чужого жара и дрожь, которая никак не хотела уходить. Утром их застали именно так. Руд и Елена вошли тихо и замерли в дверях. Ценг лежал, едва не сваливаясь на пол, а Рено крепко спал у него на груди, укрытый пледами, с рукой, обнимающей командира. Елена тихо ахнула и прикрыла рот ладонью. Руд только приподнял бровь, но в уголках губ мелькнула едва заметная ухмылка. Ценг открыл глаза, посмотрел на них спокойно, хотя щёки слегка порозовели. — Докладывайте, — шёпотом сказал он, даже не пытаясь отодвинуть спящего Рено, — только тихо. Руд кивнул: — Всё спокойно, босс. Елена не удержалась и тихо прыснула в кулак. Рено во сне только плотнее прижался к Ценгу и блаженно вздохнул.