offside

Письмо от Nike пришло ещё в декабре, за две недели до того, как они улетели в Сеул, и Тэхён прочитал его дважды, прежде чем ответить. Не потому, что условия были сложными. Наоборот, условия были хорошими, лучше, чем он ожидал. А потому, что в письме было имя. Чон Чонгук. «Питтсбург Пингвинз». Правый вингер. Nike хотел их обоих вместе для новой кампании, которую они называли «Новое поколение азиатского спорта». Фотосессия, короткое видео, интервью. Два дня в Сеуле в январе, между лагерем и вылетом в Милан. Тэхён перечитал письмо ещё раз, отложил телефон и несколько минут сидел молча. Потом написал согласие. Студия Nike находилась в Сеуле, в районе Сангам, в большом современном здании, которое снаружи выглядело как очередной офисный центр, а внутри было устроено так, что каждый коридор и каждая комната говорили на языке движения и скорости. Большие фотографии спортсменов на стенах, стекло, светлый бетон и тот особый запах новых материалов и дорогого оборудования, который бывает в таких местах. Тэхён приехал в половину девятого утра. Съёмка начиналась в девять, и он всегда приезжал заранее на незнакомые съёмки, чтобы осмотреться, понять пространство, поговорить со стилистом до того, как начнётся суета. Его встретила молодая женщина с планшетом, представилась Соён и коротко, по делу объяснила план дня: сначала стилист, потом грим, затем одиночные кадры, пока выставляют свет для совместной съёмки. Чон Чонгук прибывает в девять пятнадцать. Тэхён кивнул и пошёл следом. Гримёрка была большой и светлой, с длинным зеркалом во всю стену и рядом кресел. Стилист уже ждал. Кореец лет тридцати пяти, с профессиональным взглядом, который сразу всё оценивал и при этом ничего лишнего не говорил. Тэхён сел в кресло. — Волосы оставляем? — спросил стилист, обходя его. — Как скажете, — ответил Тэхён. — Оставляем. Платиновый под тёмную одежду работает. Уберём только вот здесь. — Он коснулся нескольких прядей у виска. — Всё остальное оставим как есть. — Хорошо. — Грим минимальный. Кожа у вас хорошая. Только выровняем тон и немного поработаем под глазами. — Хорошо. Стилист работал молча и быстро. Тэхён сидел, смотрел на своё отражение в большом зеркале и думал о том, что такие утра всегда были немного странными. Когда сидишь, а тебя готовят к чему-то, и ты смотришь на своё лицо долго, дольше, чем обычно смотришь на себя. И в этом долгом взгляде появляется что-то неудобное, какое-то слишком прямое знание о себе. Он думал о Чонгуке. Не специально. Просто думал, пока стилист работал над его волосами. Думал о том, что сегодня они будут в одном пространстве по другой причине, не такой, как лагерь или прогулка. По профессиональной причине, по контракту, с камерой между ними. И это было другим. На тренировке они были партнёрами. На прогулке — просто двумя людьми, которым хорошо вместе. Здесь они были образом. Тем, что Nike хотел показать и продать людям. Тэхён умел быть образом. Шесть лет в НХЛ, множество съёмок, множество интервью. Он знал, как это делается, как держать тело, как смотреть в камеру, как дать именно то, что нужно, не показывая слишком многого. Вопрос был лишь в том, получится ли это, когда рядом будет Чонгук. — Готово, — сказал стилист. Тэхён посмотрел на себя в зеркало. Платиновые волосы были уложены аккуратно, несколько прядей намеренно спадали на лоб. Так выглядело лучше, чем если бы всё было идеально. Кожа ровная, под глазами ни следа усталости. Он выглядел как Ким Тэхён номер семь — как та версия себя, которую показывал публике. Это было нормально. Это было именно то, что нужно сегодня. Одежда лежала на вешалке в отдельной комнате. Несколько комплектов для разных кадров. Тэхён рассматривал их методично. Nike сделал всё правильно: ничего яркого, ничего кричащего, тёмные тона, чистые линии, спортивная одежда, которая выглядела как спортивная одежда, а не как реклама. Первый комплект был простым: тёмно-серые брюки и облегающий лонгслив того же тона, почти монохромный. Только небольшой логотип Nike на груди. Он переоделся и встал перед зеркалом в полный рост. Одежда сидела хорошо. Nike знал его размеры и подогнал всё точно. Лонгслив облегал плечи и торс без лишней ткани, брюки идеально сидели по линии бёдер. Тэхён повернулся боком. Потом в другую сторону. Он знал, как выглядит. Это не было тщеславием, просто факт, который полезно знать перед съёмкой. Нужно понимать, что именно работает для камеры, а что нет. Работало всё. Тонкая талия под тёмной тканью, линия плеч, то соотношение пропорций, которое принадлежало только ему и не менялось, независимо от того, сколько он тренировался. Он был другого телосложения, чем большинство хоккеистов: легче, гибче, без той массивной мышечной массы, которая была характерна для альф на его позиции. Это всегда работало на льду. И это всегда работало перед камерой. По разным причинам, но работало. В дверь тихо постучали. — Готовы? — спросила Соён, заглянув внутрь с планшетом в руках. — Фотограф ждёт. — Иду, — сказал Тэхён. Студийное пространство для съёмки было большим, разделённым на несколько зон. Белый фон у одной стены, тёмный бетон у другой, а в глубине — что-то с промышленной эстетикой: металл, грубая фактура, открытые конструкции. Сейчас свет был выставлен для белого фона — яркий и ровный. Несколько ассистентов ходили вокруг с рефлекторами, проверяли что-то в телефонах, переговаривались вполголоса. У камеры стояла фотограф — женщина лет сорока, кореянка, с короткими волосами и профессиональным взглядом, который Тэхён узнал сразу. Такой взгляд бывает у людей, которые долго работают с телом и знают, как его видеть. — Ким Тэхён, — сказала она без вопросительной интонации. — Я Хан Юри. Начнём с белого фона. Сначала одиночные кадры. Просто смотрите в объектив. Потом, если понадобится, я скажу, что изменить. — Хорошо, — ответил Тэхён. — Встаньте вот здесь. Она указала на отметку на полу. Тэхён занял место. Ассистент поправил свет, сдвинул его чуть левее, потом вернул обратно, и Хан Юри подняла камеру. — Смотрите прямо в объектив. Тэхён посмотрел. Это было то, что он умел делать. Смотреть в камеру так, чтобы камера это чувствовала. Не улыбаться, не изображать эмоцию, а просто полностью присутствовать в этом взгляде. Он не знал, как это объяснить. Просто умел. Когда-то, на первой серьёзной съёмке, лет в двадцать, один фотограф сказал ему, что у него взгляд человека, который словно знает что-то, чего не знают другие. Такое невозможно сыграть. Либо это есть, либо нет. У него это было. — Хорошо, — сказала Хан Юри. По тому, как она это произнесла, было понятно: именно хорошо. — Поверните корпус немного влево. Да. Теперь перенесите вес на правую ногу. Он выполнял её указания без лишних движений. Она снимала, и постепенно установился тот рабочий ритм, который ему нравился: когда фотограф точно знает, что делает, и не приходится объяснять каждое действие. Через несколько минут Хан Юри опустила камеру. — Снимите лонгслив. Тэхён посмотрел на неё. — Nike хотел несколько кадров только в брюках, — объяснила она. — Для кампании нужен контраст: одетые кадры и более открытые. Это было в брифе. — Знаю. Я читал бриф. Он снял лонгслив, передал его ассистенту и снова встал на отметку. Хан Юри несколько секунд молча смотрела на него через видоискатель. Потом сделала снимок. Ещё один. Потом ещё несколько. — Хорошо, — сказала она снова. На этот раз в голосе прозвучало что-то ещё — профессиональное одобрение. — Очень хорошо. Тэхён стоял перед камерой в одних тёмных брюках, смотрел в объектив и понимал, как это выглядит. Тонкая талия, рельеф пресса, линия ключиц — всё, что составляло его тело. Он тренировал его иначе, чем большинство хоккеистов, прежде всего для гибкости и скорости, и это было заметно. Не массивное, не тяжёлое. Другое. Он стоял спокойно и позволял камере делать свою работу. Через сорок минут одиночных кадров Хан Юри сказала, что им нужно подождать несколько минут, пока она перенастраивает свет для совместной съёмки. Тэхён взял бутылку воды, отошёл к стене, пил и ни о чём особенном не думал. В этот момент открылась дверь студии. Чонгук вошёл. Он уже был в одежде Nike: тёмно-синие спортивные брюки и майка без рукавов того же цвета. Тэхён увидел его раньше, чем тот заметил его, потому что дверь открывалась как раз в ту сторону, где он стоял. Несколько секунд Чонгук осматривал пространство, и всё это время Тэхён смотрел на него. Майка без рукавов открывала совсем другое знание о нём, чем любая одежда, в которой Тэхён видел его раньше. Широкие, чётко очерченные плечи, функциональная мышечная масса, выстроенная годами правильной работы, без показной тяжести. Предплечья были открыты, и татуировку на правой руке впервые можно было рассмотреть полностью. Тигровая лилия тянулась от запястья вверх, тёмная, детально прорисованная. В студийном свете она выглядела иначе, чем тогда, в полутьме ресторана в Итэвоне, в день рождения. Чётче. Живее. Конкретнее. Тэхён смотрел на татуировку, на сильные руки под ней и думал, что Чонгук был красивым. Это была простая, честная мысль, и он позволил ей существовать. Потом Чонгук его увидел. Их взгляды встретились через всё студийное пространство. Тэхён не отвёл глаз первым. Чонгук тоже. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Затем Чонгук едва заметно кивнул и направился к ассистенту, который уже шёл ему навстречу, чтобы объяснить план съёмки. Тэхён сделал глоток воды и перевёл взгляд в сторону. Он думал о том, что утром нанёс нейтрализатор. О том, что здесь работает кондиционер, вокруг много людей и запахи смешиваются. О том, что всё в порядке. Он думал об этом немного дольше, чем нужно, чтобы действительно поверить, что всё в порядке. Совместные кадры начались через двадцать минут. Хан Юри расставила их у тёмного бетонного фона. Оба снова были в лонгсливах — это был первый образ перед тем, как перейти к более открытым вариантам. Несколько секунд она молча смотрела на них, оценивая. — Вы контрастные, — сказала она. — Это хорошо. Тёмные волосы и светлые, разные комплекции. Nike будет доволен. — Она подошла ближе и начала расставлять их. Коснулась плеча Тэхёна, слегка развернула его, затем отошла на шаг и снова посмотрела. — Чон, встаньте ближе. Почти вплотную. Да. Тэхён, поверните голову к нему. Не смотрите в камеру, смотрите на него. Тэхён повернул голову. Чонгук стоял близко. Не вплотную, но близко. Между ними оставалось сантиметров двадцать, может, даже меньше. Тэхён смотрел на него так, как просила Хан Юри, прямо. Чонгук же смотрел в камеру тем самым сдержанным, профессиональным взглядом, который появлялся у него на публичных съёмках. Тэхён видел его профиль совсем рядом. Линию носа, чётко очерченную челюсть, тёмные волосы, падавшие на лоб. Тёмные глаза были устремлены мимо него, в объектив. В этом взгляде было то, что Тэхён уже успел узнать: сдержанность, которая со стороны казалась холодностью, но на самом деле была чем-то совсем другим. Запах кедра и смолы был здесь. Едва уловимый, на самом краю восприятия, но он был. — Хорошо, — сказала Хан Юри, продолжая снимать. — Очень хорошо. Тэхён, чуть наклоните голову. Да. Чон, расслабьте правое плечо. Вы его слишком держите. Лучше. Стойте так. Послышалась серия щелчков затвора. — Теперь оба смотрите в камеру. Тэхён перевёл взгляд на объектив. Почувствовал, как Чонгук рядом сделал то же самое. Они стояли плечом к плечу, а расстояние между ними было именно таким, каким его оставила Хан Юри. Почти никаким. Тэхён думал о том, что всегда умел держаться профессионально. Что мог стоять рядом с кем угодно, смотреть в камеру и давать ровно столько, сколько требовалось, не показывая лишнего. Это был навык, которым он владел. Он думал об этом и одновременно чувствовал тепло плеча Чонгука рядом со своим. — Отлично, — сказала Хан Юри. — Теперь менее формально. Чон, положите руку ему на плечо. Нет, не так. Свободнее, как будто это совершенно естественно. Да. Тэхён, немного подайтесь вперёд, чуть наклонитесь к камере. Вот так. Рука Чонгука легла ему на плечо. Тяжёлая и тёплая, даже сквозь ткань лонгслива. Пальцы уверенно обхватили плечо — естественно, без малейшей нарочитости. Хан Юри была права: это должно было выглядеть свободно. И Чонгук делал именно так. Просто положил руку и держал её так, словно в этом не было ничего особенного. Для Тэхёна в этом было очень многое. Он смотрел в камеру и думал о нейтрализаторе, о кондиционированном воздухе, о том, что вокруг много людей, что это съёмка, что это работа. Хан Юри продолжала фотографировать. — Хорошо, — говорила она. — Очень хорошо. Не меняйте. Второй комплект одежды был другим. Тэхён рассматривал его в отдельной комнате, пока ассистент объяснял, что к чему. Чёрные облегающие спортивные шорты Nike заканчивались выше колена. Майка без рукавов того же цвета имела вырез чуть глубже, чем у обычной спортивной формы. Всё вместе выглядело как экипировка для серьёзной тренировки: функциональная, лаконичная и по-своему эстетичная. — Это для более динамичных кадров, — сказал ассистент. — Хан Юри хочет движение, а не статику. Будем снимать, как вы разминаетесь, тянетесь, двигаетесь. Что-то в этом духе. — Понятно, — ответил Тэхён. Он переоделся и снова встал перед зеркалом. Шорты полностью открывали ноги, а майка — руки и плечи. В этом комплекте тело выглядело иначе, чем в лонгсливе. Не потому, что появилось что-то неожиданное, а потому, что открытого стало больше, всё выглядело более явным. Линия бёдер под тканью шорт, узкая талия, тонкие запястья, рёбра, слегка проступавшие под майкой, когда он поднял руки, проверяя, как сидит одежда. Он опустил руки. Тэхён думал о том, что сейчас придёт Чонгук в своём варианте этого комплекта. Он будет выглядеть иначе по той же причине, по которой их тела всегда были разными. Чонгук был шире, тяжелее, с другой мышечной массой. И Тэхён понимал, что смотреть на это в кадре — одно, а стоять рядом, совсем близко, — совсем другое. В дверь постучали. — Готовы? — Да, — сказал Тэхён. Студия изменилась, пока он переодевался. Белый фон убрали, а свет перестроили для промышленной зоны с металлом и бетоном. Это пространство было совсем другим по атмосфере — более жёстким, с глубокими тенями и фактурой, которая делала тело в кадре ещё рельефнее. Чонгук уже был там. Тэхён заметил его сразу. Тёмные шорты, майка без рукавов — тот же комплект, но совсем другое тело. Плечи были полностью открыты, и теперь их ничто не скрывало. Широкие, с мышцами, которые строились не для красоты, а для работы, с теми очертаниями, которые появляются только после многих лет настоящих нагрузок. Татуировка на правой руке хорошо просматривалась даже отсюда. Чёрные линии тигровой лилии поднимались от запястья выше локтя, и в студийном свете каждая деталь выглядела чёткой. Чонгук медленно разминал плечи круговыми движениями и одновременно смотрел в телефон, который держал в левой руке. Просто стоял, разминался и что-то читал, совершенно спокойный. Тэхён подошёл. — Тебя долго готовили, — сказал Чонгук, убирая телефон. — Стилист оказался дотошным, — ответил Тэхён. — Результат хороший. Это прозвучало ровно и спокойно, как обычное наблюдение. Но Тэхён зацепился за эти слова. Он не был уверен, что именно Чонгук имел в виду, и эта неопределённость почему-то казалась приятной, хотя и немного тревожила. — Ты тоже, — сказал Тэхён. Чонгук несколько секунд смотрел на него. Потом едва заметно кивнул и повернулся к площадке, где Хан Юри уже ждала их обоих. — Начнём с движения, — сказала Хан Юри. — Мне нужно тело в действии, а не позирование. Просто разминайтесь, делайте то, что обычно делаете перед тренировкой. Я буду снимать, а вы не думайте о камере. Это был тот вид инструкций, который звучал просто, но выполнить его было непросто. Не думать о камере, когда она направлена на тебя, — отдельный навык. Но Тэхён умел. Он начал разминку: наклоны в стороны, затем вперёд, потом поднял руки за голову и плавно прогнулся назад. Всё это было его привычной разминкой, которую он выполнял каждое утро перед тренировкой. Тело двигалось автоматически. Рядом Чонгук занимался своим. Медленно и методично растягивал плечевой пояс, и Тэхён боковым зрением замечал, как с каждым движением под тонкой тканью майки перекатываются мышцы его спины. Хан Юри снимала молча, перемещаясь вокруг них. — Тэхён, — сказала она, не опуская камеры. — Прогнитесь назад. Глубже, если можете. Тэхён сделал более глубокий прогиб, запрокинул голову, вытягивая позвоночник, и почувствовал, как растягивается вся передняя поверхность тела — от шеи до бёдер. Это была его естественная гибкость, то, что всегда отличало его на льду и что он иногда использовал вне льда просто потому, что тело это позволяло. Щелчки камеры стали чаще. — Держите, — сказала Хан Юри. — Отлично. Очень хорошо. Тэхён выпрямился. И поймал взгляд Чонгука. Тот смотрел на него. Недолго — секунду, может, меньше. Потом отвёл глаза и снова принялся разминать плечо. В этом движении появилась чуть большая сосредоточенность, чем раньше, словно ему нужно было чем-то занять себя. Тэхён это заметил. — Чон, — сказала Хан Юри. — Теперь вы. Покажите мне что-нибудь из своей обычной разминки. Чонгук кивнул и начал выполнять серию упражнений: приседания с широкой постановкой ног, затем несколько прыжков, после чего снова приседания. В каждом движении ощущалась та же уверенность, что и на льду. Низкий центр тяжести, точный контроль, полное доверие собственному телу. Тэхён стоял чуть в стороне и смотрел. Не потому, что должен был. Просто смотрел. Во время движений шорты подчёркивали линию бёдер, и в какой-то момент Тэхён заставил себя отвести взгляд. Посмотрел на металлическую стену позади, затем на камеру, потом на своё отражение в тёмной поверхности рефлектора. — Теперь вместе, — сказала Хан Юри. — Встаньте рядом и двигайтесь одновременно. Не обязательно синхронно, просто оба должны быть в движении. Они встали рядом. Чонгук растягивал плечо, Тэхён наклонялся влево, растягивая боковую поверхность тела. Хан Юри продолжала снимать, переходя с места на место и ловя разные ракурсы. Через некоторое время она остановилась. — Подождите. Она подошла ближе, внимательно осмотрела их и сказала: — Тэхён, сядьте на пол. На шпагат, если можете. — Могу. Он плавно опустился на пол и сел в продольный шпагат. Без усилий, с той лёгкостью, которая была результатом многих лет растяжки. Тело привычно приняло это положение. Рядом остановился Чонгук. Тэхён поднял на него взгляд. Чонгук смотрел сверху вниз с тем выражением лица, которое казалось профессионально спокойным, но всё же не совсем. Тэхён узнал это выражение. Уже видел его раньше — в автобусе после тренировок, в павильоне у Хангана. То самое чувство, которое Чонгук обычно держал внутри, но которое иногда на мгновение всё-таки становилось заметным. — Встаньте рядом с ним, — сказала Хан Юри. — Руку на бедро и смотрите вниз. Да, вот так. Чонгук занял нужное место, положил руку на бедро и посмотрел вниз на Тэхёна. Тэхён смотрел на него снизу вверх. Между ними оставалось меньше метра. Хан Юри снимала. — Хорошо. Очень хорошо. Не меняйте. Тэхён, поднимите голову чуть выше. Да. Чон, другую руку вперёд. Да, положите ему на плечо. Рука Чонгука легла на плечо Тэхёна. Этот контакт ощущался иначе, чем во время первой съёмки. Более прямой, более ощутимый. Тяжёлая тёплая ладонь спокойно лежала на плече. Тэхён сидел неподвижно, смотрел в объектив и думал о нейтрализаторе, о профессионализме, о том, что это всего лишь работа. Камера продолжала щёлкать. — Великолепно, — сказала Хан Юри, и в её голосе прозвучало искреннее удовлетворение. — Именно это и хотел Nike. Оставайтесь так ещё немного. Тэхён оставался неподвижным. Чонгук тоже. Рука не убиралась. Запах кедра и смолы был рядом. Тихий, постоянный, уже настолько знакомый, что Тэхён смог бы узнать его даже с закрытыми глазами. В студии, наполненной кондиционированным воздухом и запахами других людей, он ощущался слабее, чем на улице или в небольшом помещении, но всё равно был. Это становилось проблемой. Не серьёзной — нейтрализатор работал, — но достаточно ощутимой, чтобы требовать постоянного внимания. А силы, которые должны были уходить только на работу, приходилось тратить ещё и на это. — Хорошо, — наконец сказала Хан Юри. — Можно менять позу. Рука исчезла с его плеча. Тэхён одним плавным движением поднялся с пола, поправил шорты и перевёл взгляд на Хан Юри, намеренно не глядя на Чонгука. Хотя боковым зрением всё равно заметил, что тот тоже смотрит куда-то в сторону и разминает запястье той руки, которая только что лежала у него на плече. Третий блок оказался самым сложным. Хан Юри объяснила его коротко: только брюки, без маек. Именно эти кадры Nike собирался использовать для самых крупных форматов — билбордов, главных страниц и рекламных материалов. Максимальная открытость, минимум одежды. Здесь тело должно было говорить само за себя. — Это стандартная практика для спортивных кампаний такого масштаба, — сказала она, поочерёдно взглянув на каждого. — Если есть возражения, говорите сейчас. — Нет возражений, — сказал Тэхён. — Нет, — ответил Чонгук. — Хорошо. Снимаем по очереди, потом вместе. Тэхён, начинаем с вас. Тэхён снял майку, передал её ассистенту и занял своё место на отметке. Он сделал это без лишних мыслей. Просто снял майку и встал. Это была работа. Хан Юри подняла камеру. — Смотрите в объектив. Он посмотрел. Она снимала долго, меняя ракурсы и почти не разговаривая. Лишь иногда просила слегка изменить позу, повернуть голову или по-другому поставить руки. В какой-то момент попросила повернуться спиной к камере. Тэхён выполнил просьбу и спокойно стоял, пока она снимала линию плеч, спину и силуэт. Потом настала очередь Чонгука. Тэхён отошёл в сторону, взял бутылку воды и наблюдал, как Чонгук снимает майку и становится на отметку. Именно об этом Тэхён думал заранее и именно об этом старался не думать. Без майки Чонгук выглядел именно так, как Тэхён и представлял. Широкие плечи, которые без ткани казались ещё шире, плотная, функциональная мускулатура груди и живота — не показная, а естественная, как результат многих лет работы. Татуировка на правой руке, от запястья до плеча, была полностью открыта. Тёмный рисунок чётко выделялся на светлой коже. Хан Юри снимала, переходя с одного ракурса на другой. Чонгук спокойно смотрел в объектив тем самым взглядом, которым умел смотреть только он: прямым и одновременно закрытым, создающим образ, но не раскрывающим человека. Тэхён пил воду и наблюдал за ним. Он снова поймал себя на простой мысли: Чонгук был красивым. Без лишних выводов. Без попыток объяснить это самому себе. Просто факт. Потом Хан Юри сказала: — Теперь вместе. Они встали рядом у бетонной стены. Оба без маек, плечом к плечу. В ярком студийном свете было видно каждую деталь, ничто не смягчало линии тела и не скрывало их. Хан Юри несколько секунд молча смотрела на них, оценивая. — Вы очень контрастные. Это хорошо. Именно то, что нужно. — Она подошла ближе и начала расставлять их. — Тэхён, повернитесь чуть к нему. Чон, стойте прямо. Ближе. Ещё ближе. Да, вот так. Между ними оставалось сантиметров десять. Может, даже меньше. Тэхён смотрел прямо перед собой и чувствовал тепло, исходившее от Чонгука. Не прикосновение, а просто тепло человека, стоящего совсем рядом. И запах. Кедр и смола ощущались отчётливее, чем весь день. На таком расстоянии их уже ничто не приглушало. Нейтрализатор работал. Тэхён это знал. Но он скрывал только его собственный запах. Чужой он всё равно чувствовал — обычная физиология, которую невозможно отключить. Хан Юри продолжала снимать. — Тэхён, голову чуть влево. Да. Чон, смотрите не в камеру. Посмотрите на него. Краем зрения Тэхён уловил, как Чонгук повернул голову. Почувствовал его взгляд — прямой, спокойный, уже знакомый. — Теперь вы, Тэхён. Посмотрите на него. Тэхён повернул голову. Они смотрели друг на друга с расстояния в несколько сантиметров. Яркий студийный свет не оставлял теней и не позволял спрятаться за полумраком. Хан Юри снимала, ассистенты бесшумно перемещались вокруг, а где-то негромко играла музыка, включённая для фона. Чонгук смотрел тем самым спокойным, закрытым взглядом, который Тэхён уже хорошо знал по публичным съёмкам. Но где-то в глубине этого взгляда было что-то ещё. Что-то, что Тэхён уже замечал раньше — в Монреале, в Сеуле, в павильоне у Хангана. Что-то, что Чонгук обычно держал под контролем, но что иногда всё же становилось заметным. Тэхён смотрел на него и невольно думал, что Чонгук тоже сейчас что-то видит в нём. Хан Юри молча продолжала фотографировать. — Хорошо, — наконец тихо сказала она, словно не хотела нарушать возникшую атмосферу. — Оставайтесь так ещё минуту. Они не двигались. Тэхён чувствовал тепло, запах и чужой взгляд. Держал лицо спокойным, смотрел прямо и напоминал себе, что это работа. Что он умеет делать её профессионально. И всё же десять сантиметров казались слишком маленьким расстоянием. — Теперь последнее, — сказала Хан Юри. — Чон, положите руку ему на плечо сзади. Тэхён, поверните корпус от него, а голову — к нему. Да, именно так. Рука Чонгука легла ему на плечо, ближе к лопатке. Тёплая, тяжёлая. Теперь между ними уже не было ткани — только прикосновение. Тэхён повернул голову, как просила Хан Юри, и снова встретился с Чонгуком взглядом. Он дышал ровно. Хан Юри снимала. Через некоторое время она опустила камеру и начала просматривать фотографии на экране. Ассистенты тут же задвигались, переставляя оборудование. Наступила короткая пауза — та самая, когда можно было разойтись, взять воды, немного расслабиться. Но рука Чонгука всё ещё оставалась у него на плече. Тэхён тоже не двигался. Несколько секунд — пять, может, десять — они просто стояли так, пока вокруг все были заняты своей работой. Хан Юри просматривала снимки, ассистенты разговаривали между собой, и никто больше не обращал на них внимания. — Хорошие кадры, — сказала Хан Юри, не отрывая взгляда от экрана. — Очень хорошие. Только после этого рука исчезла с его плеча. Тэхён взял полотенце и бутылку воды, отошёл к стене и сделал несколько глотков, глядя на металлическую поверхность напротив. Несколько секунд без камеры. Может, десять. Может, меньше. Он думал только о том, что ни один из них не сделал первого движения, чтобы закончить этот момент раньше. — Перерыв пятнадцать минут, — объявила Хан Юри. — Потом интервью. Тэхён кивнул и пошёл переодеваться. Он думал о том, что интервью будет с камерой, с вопросами и словами. Это была понятная, привычная ситуация. Гораздо более понятная, чем те несколько секунд без камеры. Интервью снимали в отдельной зоне студии. Два кресла стояли друг напротив друга. Свет был мягким и тёплым — не привычно студийным белым, а скорее напоминающим вечерний, делавшим людей в кадре живее. Между креслами стоял низкий столик с водой. Камера на штативе располагалась чуть сбоку. Напротив них сидела журналистка Nike — молодая женщина по имени Ын Чжи, с блокнотом в руках и доброжелательным, но профессиональным выражением лица. К интервью они переоделись в более повседневную одежду Nike: джинсы и свитеры — удобные, нейтральные. На Тэхёне был тёмно-синий свитер с высоким воротником, на Чонгуке — чёрный. Кресла стояли достаточно близко, чтобы оба попадали в один кадр. Между ними было около полуметра. Тэхён взял стакан воды и держал его в руках, наблюдая, как Ын Чжи перелистывает блокнот. — Начнём с простого, — сказала она. — Коротко расскажите о себе для зрителей, которые, возможно, ещё не знакомы с вами. Чонгук ответил первым. Коротко, по существу: имя, команда, позиция, сколько лет играет в НХЛ. Чисто профессиональные ответы, без лишних подробностей. Затем очередь дошла до Тэхёна. — Ким Тэхён. Левый вингер, «Торонто Мейпл Лифс». Шесть лет в лиге. Родом из Сеула. — Вы оба из Кореи, — сказала Ын Чжи. — Оба играете в НХЛ, оба вошли в олимпийскую сборную. Nike выбрал именно вас, потому что вы представляете новое поколение азиатских спортсменов на мировой арене. Как вы сами это воспринимаете? Это ответственность? Давление? Или что-то другое? Чонгук немного подумал. — Это факт, — сказал он. — Просто факт, что мы оказались там, где сейчас есть. Я не думаю о себе как о символе чего-либо. Я просто играю в хоккей и стараюсь делать это хорошо. Если для кого-то это становится примером того, что такое возможно, — хорошо. Но я не выхожу на лёд ради символизма. — Тэхён? — Примерно так же. Для меня важнее то, что происходит на льду, чем то, что это означает со стороны. Хотя я понимаю, что для кого-то это действительно имеет значение. Просто во время игры я об этом не думаю. — Вы соперники в НХЛ, — продолжила Ын Чжи. — Разные команды, разные конференции. Как получилось, что вы оказались здесь вместе? Это было неожиданно? — Nike предложил. Я согласился. — Тэхён на мгновение замолчал. — Неожиданным это не было. — Не было? — переспросила Ын Чжи. — Вы ожидали, что однажды окажетесь вместе в рекламной кампании? — Я имею в виду, что это логично. Если нужно показать азиатских игроков НХЛ, мы оба — очевидные кандидаты. Это скорее вопрос логики, чем неожиданности. — Чон? Чонгук спокойно смотрел в сторону камеры. — Согласен. Это логично. — Как вы взаимодействуете вне льда? — спросила Ын Чжи. — Во время сезона вы соперники, а сейчас оказались в одной олимпийской сборной. Сложно переключаться между этими ролями? Тэхён немного подумал. — Это разные контексты. На льду есть задача, и именно она определяет, как ты относишься к человеку напротив. Вне льда задача уже другая. Или её вообще нет. — Он сделал небольшую паузу. — Поэтому ничего особенно сложного в этом нет. — Чон, вы согласны? — Да. Хоккей — это хоккей. Всё остальное — всё остальное. — Но ведь это всё равно люди, — сказала Ын Чжи с той интонацией, которая выдавала желание услышать более личный ответ. — Вы несколько лет играете друг против друга, а потом оказываетесь в одной команде. Это меняет то, как вы воспринимаете человека? Тэхён почувствовал, как Чонгук рядом едва заметно сменил позу, чуть перенеся вес. — Что-то меняется, — ответил Тэхён. — Когда долго играешь против человека, начинаешь понимать, как он движется, как принимает решения, где его сильные и слабые стороны. Когда этот же человек становится твоим партнёром, всё это знание остаётся. Просто используется уже иначе. — Он ненадолго замолчал. — В каком-то смысле так даже лучше. — Чон? Чонгук несколько секунд молчал. — Да. Лучше. Он произнёс это спокойно и очень просто. Тэхён в этот момент не смотрел на него — он смотрел на Ын Чжи. Но всё равно почувствовал, как прозвучали эти два коротких слова. — Вы готовитесь к Олимпиаде в Милане, — продолжила Ын Чжи. — Что лично для вас значит эта Олимпиада? Не для сборной, а именно для вас. — Возможность, — ответил Тэхён. — Долгое время я даже не думал, что смогу попасть на Олимпиаду как игрок НХЛ. Это казалось чем-то нереальным. А теперь стало реальностью. — Чон? — То же самое. И ещё возможность сыграть вместе с людьми, против которых обычно выходишь на лёд. Посмотреть, как всё работает в других условиях. — Вы имеете в виду, в частности, Тэхёна? — с лёгкой улыбкой спросила Ын Чжи. Чонгук перевёл взгляд на неё. — Я имею в виду команду в целом, — ровно ответил он. — Конечно, — сказала Ын Чжи, улыбнулась и сделала пометку в блокноте. После интервью был короткий перерыв перед финальными кадрами, которые Хан Юри хотела снять на улице, рядом со зданием. Естественный свет, городской фон, что-то более живое по сравнению со студийной статикой. Тэхён стоял у окна в коридоре, смотрел на улицу внизу и думал о том, как прошёл этот день. О совместных кадрах. О позах. О руке на плече, которая осталась там даже после того, как камера перестала снимать. О том, как Чонгук сказал: «Да. Лучше», когда Ын Чжи спросила, каково играть сначала друг против друга, а потом вместе. — Тэхён. Он обернулся. Чонгук стоял в нескольких шагах, держа в руке телефон. Смотрел на него тем самым прямым взглядом, который всегда был у него. — Что? — Ты держишь стакан уже минут пять и ни разу не отпил. Тэхён посмотрел на стакан в своей руке. Действительно. — Задумался, — сказал он. — О чём? — О разном. Чонгук подошёл ближе и встал рядом у окна. Не напротив, а именно рядом, так что теперь они оба смотрели на улицу. Почти плечом к плечу, как тогда на узком тротуаре в Ёнсинне. — День был длинный, — сказал Чонгук. — Да. — Ты в порядке? Тэхён посмотрел на него. Чонгук продолжал смотреть на улицу. В его вопросе не было ничего, кроме искреннего интереса. Ни скрытого смысла, ни давления. — В порядке. Просто устал всё время держать себя под контролем. — Из-за съёмки? — Не только. От всего. От того, что каждое движение кто-то замечает. Это утомляет. Чонгук кивнул. — Понимаю. Я устаю от этого немного по-другому. Но всё равно устаю. Они продолжали смотреть вниз. Расстояние между ними снова было привычно небольшим. Почти плечом к плечу. Как в Ёнсинне. Как в автобусе. Как всегда, когда пространство становилось теснее и никто из них не делал шаг в сторону. — Чонгук. — Что? — Когда ты не убрал руку... Наступила короткая пауза. Чонгук продолжал смотреть в окно. — Когда? — Когда Хан Юри уже перестала снимать и просматривала кадры. Ты не убрал руку с моего плеча. Ещё несколько секунд. Чонгук молчал. — Я заметил, — тихо сказал Тэхён. — Просто хотел сказать, что заметил. — Я знаю, что ты заметил, — так же тихо ответил Чонгук. — Ты всё замечаешь. — Не всё. Но это — да. Они снова замолчали. Внизу текла обычная городская жизнь. Где-то в конце коридора Соён разговаривала по телефону. Через несколько минут им нужно было выходить на улицу для последних кадров. — Тэхён. — Что? — Я не убрал руку, потому что не хотел её убирать. Вот и всё. Тэхён посмотрел на него. На профиль, освещённый дневным светом. На телефон в его руке. На тёмные волосы, чёрный свитер и край татуировки, выглядывавший из-под манжеты. — Хорошо, — сказал он. Чонгук перевёл на него взгляд. — Хорошо? — Хорошо, что ты это сказал. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Без улыбок, без попыток что-то скрыть. Просто прямо. — Готовы? — Соён появилась в конце коридора. — Хан Юри уже ждёт на улице. — Идём, — сказал Тэхён. Они пошли по коридору рядом. И всю дорогу Тэхён думал о словах: «Я не убрал руку, потому что не хотел её убирать». О том, что эта фраза была одновременно такой простой. И такой сложной. Финальные кадры на улице были короткими. Хан Юри хотела снять движение на фоне города, что-то живое. Они шли, а она снимала их с разных точек. Сеул в январе был холодным и серым, и в этой серости было что-то правильное для этих кадров, настоящее, без лишнего глянца. Они шли рядом. Иногда Хан Юри просила их остановиться, повернуться или сделать что-то конкретное. Они выполняли её просьбы, а между командами просто шли молча или говорили о чём-то нейтральном. В какой-то момент Хан Юри попросила их остановиться и встать ближе друг к другу. Они остановились, и она снова начала снимать. Ветер гулял по улице, трепал волосы. Тэхён чувствовал холод на лице, тепло от Чонгука рядом и запах, который ветер немного рассеивал, но не мог убрать совсем. — Последний кадр, — сказала Хан Юри. — Оба смотрите вперёд. Не в камеру, просто вперёд. Стойте так, как стоите. Они замерли. Тэхён смотрел перед собой, на серый январский Сеул, на людей, которые проходили мимо, не обращая на них внимания, на вывески, машины и обычную городскую жизнь, продолжавшуюся независимо от того, снимала их сейчас камера или нет. Рядом Чонгук стоял плечом к плечу с ним и тоже смотрел вперёд. Камера щёлкнула несколько раз. — Всё, — сказала Хан Юри. — На сегодня закончили. Спасибо. Все постепенно разошлись: Хан Юри — к ассистентам, Соён — отвечать на звонок, остальные начали собирать оборудование. Тэхён ещё несколько секунд стоял на улице, в холодном январском воздухе, и смотрел, как Сеул продолжает жить своей обычной жизнью. — Тэхён, — позвал Чонгук. — Что? — Хороший день получился. Он сказал это просто, без особого значения, как констатацию факта. Тэхён посмотрел на него. На поднятый воротник куртки, на спокойное лицо, на привычно ровное выражение, которое почти никогда не менялось. — Да, — ответил он. — Получился. Они вернулись в здание. Лифт медленно поехал вниз, к выходу. Они стояли молча, и Тэхён думал о том, что некоторые дни оставляют после себя не какое-то одно событие и не один разговор. Они оставляют ощущение. Температуру. Этот день оставил память о тёплой ладони на его лопатке, без ткани между ними, и о нескольких секундах, когда никто из них не сделал шаг назад. Этого было достаточно, чтобы думать об этом всю дорогу домой.