Heretic Pride

You know the first time I traveled

Out in the rain and snow

In the rain and snow

I didn't have no payroll

Not even no place to go

Canned Heat

Вокруг них была привычная суета и шумиха аэропорта: толпы людей, уткнувшихся в свои телефоны или лихорадочно ищущих время вылета или номер выхода, и все куда-то спешили. Гавриил, конечно, тоже хотел бы двигаться дальше, но на этой тупой стойке регистрации возникало то одно, то другое. Женщина за стойкой надувала жвачку со скучающим видом на лице, не торопясь с ответом. Медленно, будто для умственно отсталого, она повторила: — Клетка. Для вашего раба. Гавриил не сразу озаботился выяснением вопроса, почему добавление в последнюю минуту в виде Бальтазара не означало, что ему понадобится дополнительный билет, но теперь это стало довольно очевидным. Он недоверчиво оглянулся на омегу, надеясь на какую-то поддержку. Но раб стоял на полшага позади, с низко опущенной головой, сцепив руки за спиной. Он даже не поднимал глаз, не говоря уже о том, чтобы согласиться с Гавриилом в том, что это звучит, безусловно, как безумие. Это утро не задалось с самого начала. После того маленького недоразумения с омлетом Бальтазар почти не разговаривал. Он послушно выполнял все приказы Гавриила, безукоризненно, вплоть до того, что разделся прямо перед ним, когда тот бросил ему чистые — хоть и большеватые и слегка накрахмаленные — джинсы и приказал переодеться. Гавриил подавился тем, что осталось от бутылки с водой, резко отвернув пылающее от смущения лицо, чтобы не смотреть на него. Но Бальтазар не проронил ни слова, даже когда ему пришлось встать на колени на полу в такси, которое вызвал Гавриил; даже когда его пришлось вытаскивать из машины за руку, когда тот испугался шума и толпы в терминале. Очевидно, что и сейчас он не собирался говорить. — Нет, у меня нет клетки, — наконец прошипел Гавриил, обернувшись к женщине. — Почему он не может просто сидеть рядом со мной? Я оплачу дополнительный билет, если что. Она вздёрнула бровь, оглядев его с ног до головы. — Большинство авиакомпаний не позволяют провозить омег-рабов в салоне, сэр. Это доставляет неудобства другим пассажирам. — Она оборвала его, когда он открыл рот. — Нет, даже в первом классе нельзя. Гавриил попыхтел ещё немного. Неудобства? — И что мне делать? Женщина вздохнула, постучав длинным акриловым ногтем по табличке, прикреплённой к передней части стойки. Ламинированный кусок пластика был исписан мелким шрифтом, от которого у Гавриила чуть не разыгралась мигрень. — Вы можете арендовать стандартную клетку у авиакомпании, если у них есть такая услуга. — Она щёлкнула по клавишам, бросив взгляд на экран компьютера с явным отсутствием интереса. — Похоже, у них есть. Но вам придётся зарегистрировать раба в соответствующем терминале и подписать декларацию на непредвиденный багаж, так как вы не купили билет с подходящим лимитом веса. Терпение Гавриила подходило к опасной отметке для человека без алкоголя в организме. — А если я не хочу, чтобы он летел в клетке? Женщина снова равнодушно надула жвачку. — Тогда вам придётся воспользоваться услугами другой авиакомпании. Гавриил дёрнул ногой, стиснув зубы. Перелёт с восточного побережья на западное длился почти восемь часов, и мысль о том, что кто-то — даже раб — будет втиснут в то, что звучало всё больше похоже на собачью конуру, в течение такого времени, ему совсем не нравилась. Но он всё же плюнул на это — и правда, не возиться же с поисками другого рейса, которого ещё непонятно сколько ждать придётся! Балти же должен был полагаться на какой-то перерыв, чтобы сходить в туалет, или что-то в этом роде. — Давайте сюда эту чёртову заявку, — проворчал он, выхватив её из руки женщины. Та выглядела невозмутимо и не удостоила его ни словом, когда он схватил свой багаж и с фырканьем развернулся. Бальтазар молча следовал за ним. Найдя пустой ряд мест в зоне ожидания, он сел, бросив сумки на пол рядом. Бумага смялась в его руке, когда он зарылся в сумку в поисках ручки. Он услышал какой-то шорох рядом с собой. — Ох, да чёрт бы тебя побрал! Балти уже стоял на коленях у его ног, с низко опущенной головой. Руки его были сложены на коленях, ладонями вниз. У Гавриила дёрнулась челюсть. — Рядом со мной есть свободный стул, чёрт возьми. Раб не шелохнулся, только склонил голову чуть ниже. Терпение Гавриила держалось на последней ниточке. Он постучал носком кроссовки по ноге Бальтазара. — Ты меня слышишь? — Да, хозяин, — выдавил тот наконец, и, чёрт возьми, Гавриил услышал в его голосе отчётливые нотки страха. Гавриил сжал зубы. По-видимому, он настолько страшный, что способен напугать парня до чёртиков, даже не стараясь особо. Кто бы знал. Теперь он видел, как омега смотрел краем глаза на его кроссовки. На бледном лице было такое болезненное выражение, которое Гавриил не хотел бы больше никогда видеть. Вспышкой перед его глазами пронеслось, как Михаил небрежно пинал парня — как повалил раба на пол со своей фирменной, безжалостной жестокостью, — и от этого желудок неприятно сжался. Он медленно потянул ноги к себе, поджав их под стулом. И Балти расслабился достаточно, чтобы снова дышать. Это были самые длинные полторы минуты в жизни Гавриила — ничего не нарушало повисшую между ними тишину. Он откинулся назад, потирая переносицу, пытаясь справиться с быстро растущей головной болью. — Так почему же, — сказал он, очень стараясь сохранить голос ровным и спокойным, — ты всё ещё на полу? Бальтазар напрягся, не поднимая на него глаз, и через некоторое время ответил. — Это... так положено, — произнёс он, оставив в воздухе невысказанный вопрос. — Господи, кто это сказал? — Все, — на этот раз в его голосе прозвучало больше досады, чем страха. Наверное, помогало то, что Гавриил его так и не ударил. Трудно сказать, особенно когда он на него не смотрит. — Я думал, ты должен выполнять мои приказы. Наконец Бальтазар поднял голову. И, слава богу, большая часть зашуганной покорности, которая плескалась в нём всё утро, сменилась чем-то более близким к раздражению. — Вы не приказывали мне сесть на стул, — заметил он сквозь сжатые зубы. — Хозяин. — Ох, да ради бога, — презрительно фыркнул Гавриил, поднося чёртов бланк с этим тупым мелким шрифтом ближе к усталым глазам. Он был не в настроении играть в семантику с этим придурком. — Ты же всё равно понял, что я имел в виду. Бальтазар смотрел на него. — Нет. Не понял. Досада поднялась внутри Гавриила, как змея, готовая задушить и съесть его, или Бальтазара, или кого угодно ещё, достаточно глупого, чтобы оказаться в пределах досягаемости. — Ну и ладно, — выпалил Гавриил. — Сиди тогда там. Хорошая собачка, — не смог он удержаться, буквально ощутив, как эти слова полоснули его самого, будто удар кнута. Однако вместо того, чтобы вздрогнуть, Балти, как мог поклясться Гавриил, расслабился от этих жестоких слов. Он спокойно выдохнул, опустив глаза обратно на колени, даже не пытаясь огрызнуться в ответ. Змея уползла в траву, но от фантомного прикосновения её чешуи у Гавриила по коже прошли мурашки. Он не знал, что могло заставить человека принять такую словесную пощёчину, не моргнув глазом. И не хотел знать. А вот что он точно знал — это то, что именно ему пришлось давить в себе острый укол вины за то, что он сам нанёс эту пощёчину. Он пытался сказать себе, что Бальтазар заслужил это за то, что он такой чертовски трудный, но слова звучали пусто. — Боже, — пробормотал Гавриил. Это слово было ближе к настоящей молитве, чем он ожидал. Сделав глубокий вдох, чтобы собраться с силами, он прогнал остатки чувства вины и вернулся к текущей задаче. Он прищурился, глядя на бланк. Пришлось потратить несколько раздражающих секунд, прежде чем слишком мелкие буквы на странице начали обретать смысл, но он упрямо перечитывал их, пока это не произошло. А потом он пожалел, что они обрели смысл. Там было много мелкого шрифта о нарушениях правил перевозки ручной клади, плате за каждый дополнительный килограмм и отказе от судебных претензий за возможную порчу имущества. С нарастающим чувством тошноты он понял, что этот бланк не был напечатан специально для перевозки рабов. Это была просто форма для дополнительного багажа, ничем не отличающаяся от той, которую он получил бы, если бы решил привезти домой лишний чемодан сувениров. Когда он добрался до раздела, касающегося рабов, желудок сжался: под размерами и спецификациями материала для контейнера обнаружился дополнительный пункт — «Рекомендуемые предметы для удобства транспортировки». Поводок. Наручники. Медицинские препараты, которые выглядели, на неподготовленный взгляд Гавриила, очень похоже на транквилизаторы. Учитывая, что его неожиданный «багаж» уже должен был ехать в гребаной клетке, Гавриил не понимал необходимости в этом дерьме. Но всё это было подробно прописано, чёрным по белому — как будто такое было в порядке вещей. Он скосил глаза вниз на тот самый «багаж». Бальтазар продолжал неподвижно сидеть в своей идеальной рабской позиции. Единственное, что могло отнять у него несколько очков в придирчивых глазах судей, — это выражение лица: напряжённое, рот сжат в тонкую, жёсткую линию. Гавриил не был уверен, чего в этом больше — досады или нервов. Скорее всего, и того, и другого. — Ты делал это раньше? — неожиданно спросил он, помахав бланком перед лицом парня, когда тот не ответил сразу. Плечи Бальтазара едва заметно сжались, как у собаки, уклоняющейся от газеты. — Летал в самолёте? Бальтазар презрительно скривил губы. — Ты же слышишь мой акцент, да? — спросил он тихо, но с отчётливой злостью. Как ни странно, Гавриил почувствовал сильный всплеск облегчения от этого — гнев был намного лучше, чем страх. Он привык сердить людей, а не пугать их. — Значит, летал, — облегчённо сказал он. Балти явно пережил это один раз, так что, возможно, это не так плохо, как он себе представлял. — Тогда ты тоже был в такой клетке, да? Он надеялся вывести его из себя, надеялся получить облегчение от непривычного, неприятного чувства вины, которое терзало его всё утро. И его желание, кажется, исполнилось, потому что выражение лица Бальтазара заострилось от кристальной, отчётливой злости. — Да, — прошипел он. — Когда твой отец забрал меня с аукциона, он был более чем счастлив запихнуть меня в клетку прямо на месте. Он пришёл подготовленным, в отличие от тебя. Желание не исполнилось. Эти тихие, яростные слова ощущались почти как удар в нос — Гавриил знал, по опыту. Каким-то образом он умудрился забыть, что это его отец делал это в первый раз. Он не сомневался, что ублюдок пришёл подготовленным. Он был таким предусмотрительным. Бальтазар, несмотря на весь свой запал, всё ещё не поднимал на него глаз. Он дрожал, сжимая кулаки на коленях, будто больше всего на свете ему хотелось задушить Гавриила. Но он не сделал этого, хотя сам Гавриил начинал подозревать, что заслуживает этого. — Ладно, — признал он, снова чувствуя себя мерзко. — Это было низко. Не совсем извинение. Но достаточно близко. Балти с видимым усилием старался успокоиться: напряжённо выдохнул и несколько раз провёл дрожащими руками по джинсам. По одолженным джинсам, вспомнил Гавриил. Потому что изначально у того не было ничего своего, кроме гребаного нижнего белья. Он с запозданием подумал, держал ли Михаил этого человека в клетке, как их отец. Ответ он, похоже, знал. Он снова посмотрел на этот тупой бланк в своей руке, и из него вырвался долгий, неровный вздох. — Подожди здесь.

* * * *

Бальтазар должен был признать: как бы унизительно это ни было, всё же это невообразимо лучше, чем клетка. Он помнил свой первый и до сих пор единственный перелёт: холодное, гудящее багажное отделение, помнил турбулентность и темноту вокруг. Как панически боялся, что клетка сдвинется или перевернётся, а цепь, которой он был пристёгнут к полу, задушит его, если он окажется под неправильным углом; и то, как холодные металлические прутья вгрызались в его ладони, когда он сжимал их в тревожном ожидании. Это не было приятным опытом ни в коей мере, но совершенно точно давало понять, какой будет его жизнь с этого момента. Ужасающей. Одинокой. Той, которую он никак не сможет контролировать. Он ждал, что это повторится и сейчас. Но вместо этого оказался в другом самолёте — не в том, который изначально бронировал его новый хозяин, — стоя на коленях на мягком коврике, а не на холодном металле. Они сидели где-то, судя по ощущениям, даже выше первого класса. В закрытом от других пассажиров небольшом отсеке, с удобным креслом и большим телевизором, составляющим основную часть декора. Там было более чем достаточно места, чтобы встать и прогуляться, хотя не то чтобы он мог это сделать: бонусный — и обязательный для использования — поводок привязывал его к встроенному креплению на подлокотнике хозяйского кресла и не давал подняться более чем на шестьдесят сантиметров от пола. Но это было совершенно не важно. Он предпочёл бы это тепло и свет любому другому варианту. Гавриил расположился в своём кресле, вытянув ноги, листая какой-то журнал. В отличие от Бальтазара, он был словно живое воплощение спокойствия и безмятежности, лениво потягивал коктейль, который принесла ему хихикающая стюардесса. Нога его бездумно подрагивала под музыку, доносившуюся из встроенных динамиков. Бальтазар старался не ёжиться слишком очевидно: у него уже немного болели колени от долгого стояния в одном положении, хотя прошла всего пара часов с тех пор, как самолёт взлетел, а им ещё предстоял долгий путь. У него болело всё тело, особенно шея, и он был, честно говоря, слишком измотан. Приходилось прилагать усилия, чтобы не заснуть прямо там. Это было бы совсем не лучшей идеей. Одним из немногих преимуществ пребывания в поместье Морнингстар было то, что он был по большей части предоставлен сам себе, особенно в последние несколько лет, когда пожилой хозяин о нём практически забыл. Короткое пребывание во владении Люцифера было, конечно, исключением. Как и у Михаила. Ему очень быстро пришлось вспомнить, как он должен себя вести перед свободными людьми. И то, что он не вспоминал, ему напоминали. Основательно. Тем не менее Бальтазар не так равнодушно относился к необходимости демонстрировать подчинение на публике, как, вероятно, должен был бы. Это становилось всё более очевидным с каждым разом, когда к ним заглядывала стюардесса. — Могу я предложить вам ещё выпить, сэр? Бальтазар стиснул зубы, низко склонив голову, как полагалось. Однако это было не так просто — все его инстинкты требовали поднять взгляд, осмотреть обстановку, планировку, чтобы быть готовым к возможным угрозам. Но он не имел на это права, юридически. Он имел право только выполнять приказы хозяина, а Гавриил не приказывал ему практически ничего. Поэтому он перестраховывался и придерживался вбитых в него на так называемом «первичном обучении» правил поведения. — Как насчёт воды, красавица? — Бальтазару не нужно было поднимать взгляд, чтобы знать: хозяин улыбается — даже голос его звучал развратно. — Конечно, сэр! С газом или без? — Без газа, пожалуйста. Спасибо, — благодарно сказал хозяин. Когда она передавала бутылку, капелька влаги от конденсата упала на руку Бальтазара. Ему удалось не вздрогнуть. Девушка тупо хихикнула, вероятно, рассчитывая на лучшие чаевые. Когда дверь за ней закрылась, Гавриил протянул ему бутылку через подлокотник. Она зависла прямо перед его лицом. — Держи. Бальтазар ошеломлённо поднял на него взгляд. Гавриил не смотрел на него — пялился на какое-то приглушённое шоу в телевизоре. Он выглядел как-то почти слишком скучающе. Как будто притворялся. Он медленно взял бутылку из его руки. — Смотри не переусердствуй только, — пробормотал бета, вытаскивая какой-то журнал из стопки и праздно его пролистывая. — Не знаю, какой тут порядок предусмотрен, если тебе понадобится сходить в туалет, и я не уверен, что хочу это выяснять. Бальтазар не смог удержаться и фыркнул. Гавриил не отреагировал, не дал ему затрещину за лишний шум. Это было... неожиданно. Он открыл бутылку и сделал медленный глоток, не сводя глаз с хозяина — на случай, если тот передумает. — Спасибо, — сказал он, когда тот так и не передумал. Враждебности, которая ещё должна была остаться в его голосе, больше не было. Как бы он ни старался сохранить немногие остатки своей гордости, он был по-настоящему благодарен. Больше, чем просто за воду. Гавриил просто отмахнулся, явно смущённый его благодарностью. Однако через секунду маска показного безразличия снова пошатнулась. — Ты правда можешь просто сесть. Я знаю, что здесь нет другого кресла, но... Бальтазар перевёл взгляд вниз, на свои колени, а затем снова посмотрел на него. Бета упорно избегал зрительного контакта. — Это не по правилам, — медленно сказал он, прощупывая почву. Гавриил простонал, театрально откидываясь в кресле. Он закрыл лицо журналом. — Мне плевать, братан. И, похоже, ему и правда было плевать. Бальтазар понимал, почему была такая заметная разница между тем, чего хотел этот человек, и подчёркнутым, строгим подчинением, которого требовали его братья. Но он не собирался смотреть дарёному коню в зубы. По крайней мере, не сейчас, когда он так вымотан, что буквально с ног валится. Так что он медленно соскользнул в сторону, пока не оказался больше в сидячем положении, чем на коленях. Это влекло за собой определённые неудобства, но уже другие, и, к его облегчению, снимало нагрузку с колен. Гавриил ничего на это не сказал, поэтому он рискнул прислониться головой к его креслу и постарался устроиться поудобнее, прижав ноги к груди. Поводок давал достаточно пространства для этого, не сильно натягиваясь при движении. Только когда стюардесса постучалась и заглянула к ним снова, он понял, что почти задремал. Он испуганно посмотрел на неё. Она поморщила нос от его неправильного положения, но он подавил порыв встать на колени. В конечном счёте её мнение не имело значения — только хозяин мог делать ему замечания. Так что, возможно, глупо, но он ждал, когда тот прикажет ему вернуться в правильную позицию. Но тот так и не приказал. — Вы уже определились с выбором обеда, сэр? — спросила девушка, чуть скривившись, когда поняла, что Гавриил не собирается делать своему рабу замечание. В её голосе звучало лёгкое раздражение, и Бальтазар не смог сдержать ухмылки, как бы это ни было неблагоразумно. Он уткнулся головой в колени, чтобы это было незаметно. — Эм... ягнёнок выглядит прикольно. Думаю, возьму его. Двойную порцию всего, сладкая — я умираю с голоду, — беспечно сказал хозяин. Было понятно, что он только сейчас потрудился посмотреть на меню. Возможно, Бальтазару показалось, но его тон звучал немного жёстче, чем раньше. Может быть, он и правда был недоволен неправильным положением Бальтазара, даже притом что сам сказал ему не заморачиваться на этот счёт. Внутри него возникло внезапное, тянущее ощущение, которое мгновенно стёрло с лица ухмылку. Но после того как она записала заказ и закрыла дверь, Гавриил презрительно фыркнул: — Сучка надутая, — оживлённо сказал он. Бальтазар расслабился от того, что хозяин сердился на неё, а не на него. Это было так ошеломляюще, почти невероятно, что его лишь дёрнули за поводок, но не дали затрещину в наказание, как он мог бы ожидать. — Большинство людей согласились бы с ней, — тихо сказал он, просто потому, что не знал, что ещё сказать. Гавриил фыркнул. — Скучно. Бальтазар предусмотрительно держал рот на замке, хотя этот ответ вызывал у него миллион вопросов. Он свернулся клубочком и решил, что ему просто повезло: хозяин, по-видимому, считал скучным обращаться с ним как с непослушным питомцем. Когда доставили обед для Гавриила, желудок Бальтазара громко заурчал. Даже по приказу он не смог доесть утренний завтрак. Это, конечно, было удивительно, учитывая, что ему дали прекрасную, тёплую еду, но было слишком тошно, чтобы наслаждаться ею. Как от остатков того, чем его накачали, так и от болезненного ожидания того, как хозяин в итоге решит наказать его за инцидент с омлетом. В конце концов он просто высыпал еду в мусорный бак, прежде чем Гавриил вернулся из душа. Но сейчас он был голоден. Приходилось прилагать серьёзные усилия, чтобы держать голову опущенной, и он был рад, что хозяин — бета и не может чувствовать запах такого отчётливого желания, которое просто исходило от него волнами. Если бы этот человек был альфой, он был бы в заднице во многих смыслах. К счастью, хозяин увлечённо предавался обжорству и не обращал на него внимания. Он только что сумел убедить себя, что выживет — он был голоднее, чем сейчас, и в прошлый раз вышел из ситуации относительно невредимым, в конце концов. Но тут Гавриил наклонился через подлокотник своего кресла и посмотрел на Бальтазара с приподнятыми бровями. — Надеюсь, ты не возражаешь против остатков. Он не понял, к чему это, пока тот не опустил прямо перед ним свою тарелку. Даже половина этой двойной порции — это было больше, чем Бальтазару доставалось за раз в течение многих лет. Он был слишком ошеломлён, чтобы принять тарелку сразу, и Гавриил нетерпеливо поёрзал. — Давай уже. У меня рука устала держать. Бальтазар почти вырвал тарелку из руки беты, пока тот не передумал. Гавриил одобрительно фыркнул и откинулся назад в кресле, словно ему нет дела до всего на свете, пока Бальтазар наконец-то принялся за еду. Он был так голоден, что мысль о том, как ему в итоге придётся за это расплачиваться, затерялась где-то на задворках сознания. Когда тарелка опустела — и он не слишком стыдился признать, что вылизал её, подбирая каждую крошку, — он осторожно поднялся на колени и потянулся через хозяина, чтобы поставить тарелку на столик, стоящий по другую сторону кресла. Не хотел нарываться на неприятности, если стюардесса увидит, что он ест еду, предназначенную для людей. Только вот дотянуться не получилось — поводок был слишком коротким. Он не смог сдержать резкий вскрик боли, когда ошейник потянуло вниз, прямо по полоске обожжённой кожи. Неловко уронив тарелку, он сжался в комок и оттянул ошейник от раны; паника, острая и рваная, словно колючая проволока, вспыхнула в груди. На мгновение он задержал свои дрожащие руки на поводке. Когда он наконец моргнул, прогоняя звёздочки из глаз, и отпустил поводок, которого ему вообще не следовало касаться, он заметил, что Гавриил смотрит на него с каким-то странным выражением, которое Бальтазар был слишком потрясён, чтобы разобрать. Бальтазар опустил взгляд, тяжело сглотнув. От паники его прошиб холодный, липкий пот. Он поднял упавшую тарелку и пристроил её на коленях, радуясь, что она не разбилась. Это, несомненно, сделало бы наказание, которое ему предстоит, ещё хуже. Он напрягся, ожидая выволочки. Но хозяин, в кои-то веки, так ничего и не сказал. Вместо этого Гавриил просто забрал тарелку из его ослабевших рук и поставил её на столик за него. Затем повернулся к окну, сжав губы в тонкую линию. Это непривычное поведение должно было его напугать. Но что бы ни чувствовал Гавриил, это не гнев. Это Бальтазар знал точно. С бешено колотящимся сердцем он обдумывал, стоит ли что-нибудь сказать — повалиться ему в ноги, извиниться. Но в итоге решил, что молчание — лучший выход. Вряд ли это заставит Гавриила передумать и начать обращаться со своим рабом так, как положено. Его потряхивало, и он пристроился обратно к креслу, прижимаясь плечом и щекой к мягкой ткани, чтобы успокоиться. Закрыл глаза. Дышал так тихо, как только мог, пока пульсирующая боль в шее не стихла до привычного уровня. Он знал, что засыпать нельзя: мало ли что. Непонятно, чего в любой момент может захотеть новый хозяин, непонятно, не передумает ли он и не дёрнет ли его за поводок в конце концов. Но он понимал, что у него, в общем-то, всё равно не было выбора. Через несколько минут усталость утянула его в сон.