Heretic Pride

Everywhere I go, your face I see 

Every step I take, you take with me, yeah 

Martha and the Vandellas

Каким-то образом Гавриилу удалось заснуть. Он вырубился прямо поверх одеяла, едва скинув ботинки, и через шесть секунд — или часов? — уже протирал сонные глаза, гадая, не провёл ли он половину ночи, вылизывая подошвы чужих туфель. Где-то в комнате раздался шорох. Он простонал. Точно. Чёрт. Раб. Его раб. Перевернувшись, он проморгался, возвращая окружающему миру чёткость, подождал, пока головная боль утихнет настолько, чтобы связать хоть пару мыслей. Затем сел — и, конечно, тут же об этом пожалел: комната закружилась вокруг него, как на чёртовой карусели. Сонно оглядевшись, он наконец заметил того самого омегу. Тот никуда не ушёл: просто отполз на пару метров, прижавшись спиной к углу дивана. Он смотрел прямо на Гавриила, снова сидя на коленях, хотя тот, кажется, велел ему не заморачиваться. И он больше не выглядел одурманенным. Что, возможно, было не очень хорошо, потому что теперь он походил на загнанную в угол собаку, которая прикидывала пути к бегству. Гавриил снова простонал, потирая лицо рукой. Вот бы можно было так сделать, чтобы загадать желание, достаточно сильно, и омега бы исчез сам собой. Не повезло. Бальтазар всё ещё был здесь и сверлил его взглядом. Чёрт. — Ты голоден? Он сам не понял, с чего вдруг это спросил, разве что от того, что сам вдруг осознал, что умирает с голоду. Но омега лишь окинул его прищуренным взглядом с ног до головы и сжал руки в кулаки. — Нет, — медленно, с нажимом произнёс он, стиснув зубы, словно выдавливая из себя слова, — я не голоден. Гавриил убрал руку от лица, покосившись на него. — Как, чёрт возьми, ты можешь не быть...? Тело омеги напряглось. Он побледнел, дыхание участилось. Он оскалился. От страха. Ох. Ох. — Господи, чувак, я не... — Он прижал кулак ко рту, борясь с тошнотой. Вспомнил рвоту на гравийной дорожке у дома своего детства — почти белого цвета. Вспомнил слова брата — о том, насколько профессиональным может быть этот раб. — Я не об этом. Чёрт. Бальтазар нисколько не расслабился — напротив, взгляд его стал ещё жёстче. Недоверчивым. Гавриил не мог понять, почему. — Я... это... — Гавриил вздрогнул. — Нет, чёрт возьми. Нет. Омега просто смотрел на него, потом, не скрываясь, перевёл взгляд ему в пах. Но в конце концов, когда Гавриил так и не подошёл ближе — и когда Бальтазар убедился, что у него действительно не было эрекции, — из него словно выкачали воздух. Он откинулся спиной на диван, едва удерживая себя прямо. И теперь, когда он больше не был напряжён как доска, его снова начало потряхивать, будто в номере было холодно. Честно говоря, Гавриил сомневался, что этот парень вообще спал — скорее всего, нет. Не с этим диким взглядом, как у взбесившейся собаки. — Я имел в виду еду, — уточнил он. — Чёртов... заказ еды в номер. Бальтазар издал хриплый, короткий смешок. Закрыл глаза, дёрнул уголком рта. Резким, злым движением обхватил себя руками, плотно прижимая их к ребрам. Гавриил невольно заметил, что запястья омеги стёрты до крови, раздражённая кожа виднелась из-под рукавов халата. Очевидно, он ни капли не верил Гавриилу. И, возможно, именно это окончательно сломило его сопротивление — на лице была неприкрытая ненависть. Он был абсолютно уверен, что Гавриил издевается над ним, дразнит едой, когда тот буквально умирает от голода. Даже если бы он захотел, Гавриил был слишком эмоционально зажат, чтобы точно определить чувство, которое проталкивалось внутри него, росло и расталкивало всё вокруг. Но оно ему не совсем нравилось. И он понимал, что оно будет расти ещё больше, если он позволит. Он молча встал и зарылся в чемодан, нашаривая среди мятых похоронных костюмов и грязного белья достаточно чистую рубашку и спортивные штаны. На всякий случай добавил трусы — чистые, потому что фу — и свернул всё в комок. Бальтазар настороженно следил за ним, когда тот подошёл. Свёрток одежды с мягким шорохом приземлился на дальний конец дивана, но омега даже не смотрел в ту сторону — его взгляд был прикован к рукам Гавриила, будто он ожидал удара. Поэтому Гавриил отступил назад, выходя из зоны возможного поражения. Не то чтобы у него были длинные руки — все гены роста достались братьям, и Гавриил знал, что сам по себе не особо внушителен. Тем не менее с каждым его шагом назад напряжение Бальтазара ощутимо спадало, и он решил, что отошёл достаточно, когда омега наконец отвёл от него глаза. — Иди. Прими душ. Там уже есть мыло и всё остальное, так что используй. А потом надень это, — добавил он, указав на одежду, и, хотя старался звучать властно, вышло скорее неловко. — Выброси в мусор то дурацкое барахло, что у тебя под халатом. Омега бросил взгляд на свёрток, затем снова на Гавриила. Казалось бы, он должен был радоваться возможности надеть нормальную одежду, но на его каменном лице едва ли что-то изменилось от этого приказа. — Сейчас? — спросил он. Голос его звучал с каким-то акцентом, британским, как понял Гавриил. И абсолютно ровным — ни злым, ни умоляющим. Идеально нейтральным. Безобидным. Это раздражало его до чертиков. — Да, сейчас. А когда ещё, чёрт возьми? Раб не удостоил это ответом, но всё же встал. Его трясло, руки дрожали, когда он поднялся на ноги, опираясь на диван. Осторожно наклонился, чтобы собрать одежду, и Гавриил невольно поморщился от сочувствия, увидев синяки на его ногах. Он понятия не имел, сколько тот простоял на коленях, но это явно было не из приятного. Некоторое время он простоял с одеждой в руках, глядя на Гавриила, словно ждал чего-то ещё. Так и не дождавшись других указаний, омега опустил взгляд и ушёл в ванную, закрыв за собой дверь. Гавриил услышал щелчок замка и ни капли не осуждал парня за это. Когда в душе послышались звуки воды, Гавриил закрыл глаза и провёл руками по лицу, ненавидя себя за то, как мерзко себя чувствует: как похититель. Эта поездка не должна была так обернуться. Он должен был заскочить, выполнить все формальности, забрать свои деньги и свалить. А теперь на него взвалили извращённый маленький проектик его брата, как какое-то чёртово посвящение в компанию Морнингстар. Он вздохнул — громко, долго и театрально. Это не помогло ему почувствовать себя лучше. Звонок в службу обслуживания номеров прошёл без сучка и задоринки — пора бы уже хоть чему-то пройти гладко. Он заказал кучу всякой ерунды, не в том состоянии, чтобы задумываться о логичности, и у него едва хватило самообладания не прихватить бутылку вина, чтобы напиться за завтраком. Ничего хорошего не выйдет, если он заявится пьяным в аэропорт — это он знал по опыту, — но то, что ему уже хотелось напиться, о многом говорило. Парень, доставивший еду, если и интересовался про себя, почему тот заказал столько всего вроде бы только для себя одного, получил слишком хорошие чаевые, чтобы спрашивать. Гавриил внезапно попросил дополнительные полотенца, ещё один халат и пару бутылок воды — и получил всё без лишних вопросов. Плюсы пребывания в слишком дорогом отеле, наверное. Он оставил пару бутылок на столе для омеги и открыл одну для себя, выпив большую часть, чтобы избавиться от едкого, застарелого привкуса алкоголя и желчи во рту. Единственная причина, по которой он не сбросил с себя вчерашнюю вонючую одежду, — это желание избежать новых неловкостей и недоразумений на тему того, для чего ему здесь Бальтазар. Так что, сидя в боксерах и мятой, пропитанной потом футболке, Гавриил принялся за еду. Несмотря на паршивую ситуацию, он был голоден и почти закончил свою тарелку к тому времени, как омега вышел из душа. Бальтазар в обычной одежде выглядел иначе: почти как свободный человек. Если бы не ошейники — кожаный и выжженный на его шее, — Гавриил, возможно, вообще не смог бы отличить. В основном из-за того, что этот раб не опускал голову и не сутулился, как большинство других. Но он был напуган, как бы ни пытался это скрыть: Гавриил это видел. Он стоял в дверях ванной, бледный, со сжатыми челюстями, глаза его смотрели жёстко и зло, но всё же не прямо на него. — До скрипа отмылся? — спросил он, как идиот. Бальтазар дёрнул уголком рта. Он ответил через некоторое время, отведя взгляд ещё дальше в сторону. — Достаточно отмылся. Хозяин. Он добавил это слово, как будто не сразу о нём вспомнил. Может, так и было. Если верить Михаилу, тот, скорее всего, последние годы умудрялся затихариться в поместье их отца. Гавриил понял: прошло много времени с тех пор, как отец был в состоянии использовать такого раба, как Бальтазар. И порадовался этому, потому что это значило, что у омеги сохранились хоть какие-то осколки личности, даже после того, как оба его старших брата до него добрались. — Голоден? Ты так и не ответил мне раньше. Бальтазар молча смотрел на еду на столе. Лицо его не выдало ничего, кроме отстранённого скептицизма. Но он знал, что Гавриил ждёт ответа, поэтому через мгновение отвёл взгляд и сказал: — Да, — выдавил он, явно через силу. В сторону стола он даже не шелохнулся. — Какой сюрприз, надо же. Садись, давай. Медленно, явно неохотно, он подошёл к Гавриилу. Поколебавшись, отвёл взгляд и начал... опускаться на колени. Прямо рядом со стулом Гавриила. — Ох... э... нет, — выпалил тот, надеясь, что его лицо не покраснело так, как это ощущалось. — Ни за что. Вон там стул, чувак. Бальтазар замер на полпути вниз и скептически посмотрел на него, сдвинув брови. — За... стол? — медленно спросил он, словно это не было самым логичным местом для него. Гавриил, с опозданием, понял, что для него это действительно не так. — Да, за стол. Тебе не нужно... ну, знаешь. Мне это всё дерьмо неинтересно, — сказал он, махнув рукой в надежде, что парень поймёт, о чём речь. Такое показательное подчинение всегда вызывало у него только дискомфорт. Он понятия не имел, как его братья получают от этого удовольствие. Всё ещё настороженный, Бальтазар в итоге сел. Он опустился на стул, заметно поморщившись — мимолётно, так, что Гавриил почти не заметил. Он не хотел знать, почему тот поморщился, но, к сожалению, даже с его умственными способностями можно было догадаться. Вместо того чтобы извиниться, предложить сесть на диван для большего удобства или спросить, чем он может помочь — или сделать что-то столь же доброе и выходящее за рамки его зоны комфорта, — Гавриил подтолкнул к нему тарелку с едой. Ещё одним гениальным решением подвинул вилку. Она скользнула по столу с громким скрежетом. — Вот. Ешь. Бальтазар не спешил набрасываться на еду. Вместо этого он смотрел на тарелку почти без эмоций. То немногое, что Гавриил мог разобрать, походило на ненависть — не самая ожидаемая реакция для того, кого угощают бесплатной едой. Он вздохнул, обескураженный, желая, чтобы этот чёртов раб просто выполнял приказы, как положено, чтобы Гавриилу не пришлось доказывать, что в еде нет яда или что-то в этом роде. — Господи, да ешь ты уже, — взмолился он, подталкивая вилку ближе к нему. — Я знаю, что ты чертовски голоден, так что ешь. Нахмурившись, омега взял вилку и держал её в руке, как оружие, не притрагиваясь к еде. Просто смотрел на яйца, бекон и, кажется, гарнир из гуакамоле — Гавриил не следил за тем, что заказывает. — Как я могу заслужить эту еду, хозяин? Слова звучали механически. Бесцветно. От них у Гавриила волосы на затылке встали дыбом. Глаза раба были прикованы к тарелке. Это не совсем вопрос — скорее что-то, что его научили говорить. Может, это был первоначальный, общий для всех рабов инструктаж, а может, какая-то больная придурь, которую вбил в него Михаил. Честно говоря, он не хотел знать и уж точно не собирался спрашивать. — Ты можешь заслужить её тем, что выглядишь так, будто вот-вот свалишься от голода, — он хотел сказать это легкомысленно, но прозвучало куда серьёзнее, чем хотелось. — И... о, вау. Смотри-ка. Ты прошёл отбор. Бальтазар наконец поднял на него взгляд: голубые глаза из-под длинных ресниц впервые посмотрели прямо на него. Отсюда Гавриил видел синяки вокруг его рта, тени под глазами, которые тоже могли быть синяками. Тот ничего не сказал, но Гавриил заметил осторожное удивление, какую-то растерянность. — Просто ешь, — взмолился он. Он уже так устал от всего этого, а ещё даже дня не прошло! Поколебавшись ещё добрых тридцать секунд, Балти наконец сдался. Неуверенно наколол на вилку кусочек омлета, медленно поднося его ко рту. Может, он и правда проверял на яд, потому что, когда наконец откусил, добрая половина осталась на вилке. — Господи, спасибо, — простонал Гавриил. От звука его голоса Бальтазар вздрогнул. И, конечно, кусочек омлета с вилки шмякнулся прямо на щёку Гавриила. Он старался не думать о том, насколько это символично. Бальтазар застыл, глядя на него, широко раскрыв глаза. Наверное, ждал реакции. Поэтому Гавриил вздохнул, мимолётно смахнув со щеки кусочек, будто ему было на это совершенно плевать. В основном потому, что ему и правда было плевать. — Чувак, Майки не шутил, когда говорил, что твои манеры — полное дерьмо. Мой старик тебя вообще хоть чему-то учил? Как только эти слова сорвались с губ, он захотел их забрать. Это было жестоко, и он не понимал, почему так сказал. Да неважно почему — он ненавидел этот рефлекторный порыв вести себя точно так, как от него все ожидают. И никакого удовлетворения ему не доставил вид Бальтазара, съёжившегося на стуле, когда краска резко отлила от его лица. Вилка выпала из его руки, громко стукнув о стол, и он быстро убрал обе руки на колени. — Прошу прощения, хозяин. Я исправлюсь, — сказал он тихо, дрожащим голосом, словно Гавриил только что ударил его в живот. Да он и так, похоже, ударил — язвительная дерзость прежнего Бальтазара пропала, и Гавриил тут же захотел, чтобы она вернулась. Это было намного хуже. — Накажите меня, как пожелаете, — добавил он, низко склонив голову. Господи. Если Гавриил и не чувствовал себя виноватым раньше, то теперь точно чувствовал. От напряжённого, болезненного выражения на лице омеги ему захотелось выпрыгнуть из ближайшего окна. Он провёл рукой по лицу, ощутив непривычный прилив стыда. Посмотрел на свою пустую тарелку и подумал о том, как ему никогда не приходилось ни о чём в жизни беспокоиться. О том, что он никогда не почувствует себя таким беспомощным или напуганным, как, вероятно, чувствовал себя Бальтазар каждый день своей дерьмовой, неудачливой жизни. — Да нет, — покачал головой он. — Этого не будет. Это правда не так серьёзно, чувак. Несмотря на заверения, что его не собираются бить, Бальтазар всё ещё невидяще смотрел огромными глазами на полную тарелку еды. Еды, в которую он должен был бы вцепиться, как волк, учитывая, какой он тощий. Капля пота стекла по его шее. В лёгкой истерике Гавриил небрежно взмахнул рукой, желая, чтобы раб пришёл в себя. — Да ладно. Яйцо мне в лицо? Я это заслужил. Омега не смеялся. Кажется, он даже не дышал. И тут Гавриила словно поездом накрыло осознание того, сколько у него власти. И как сильно Бальтазар ожидал, что он её использует. Ведь его братья обязательно наказали бы раба за такое. Они бы избили его до полусмерти и назвали это «дисциплинарными мерами». Поставили бы на место, напомнили, что нельзя бросаться едой в хозяина и медлить с выполнением приказов, напомнили, что нельзя быть дерзким, злым или вообще проявлять эмоции. Многие люди, наверное, поступили бы так же. Бальтазар был слаб от голода, остатков наркотиков и усталости. И он уже измучен. Если бы Гавриил захотел, он мог бы всю душу из него выбить без особых усилий. Просто за одно это. Омега, скорее всего, ничего не смог бы сделать. А даже если бы и смог, вероятно, не стал бы. Рабу, ударившему хозяина, полагалось... суровое наказание. Даже Гавриил это знал. Гавриил отодвинул стул, чтобы встать, и Бальтазар резко вздрогнул, поднимая руки, чтобы закрыть лицо. Когда он понял, что Гавриил не бросается к нему через стол, он снова замер, наполовину сместившись со стула, словно собирался бежать, но передумал. Будто только что осознал, что стоит перед медведем с игрушечным пистолетом. Чёрт. Гавриил отступил назад. Это всё, что он мог придумать, чтобы хоть немного улучшить ситуацию. — Я... я пойду в душ, потому что, кажется, воняю, как собака. Доедай свою еду, ради бога. Бальтазар смотрел на него с ужасом в глазах, и, чёрт возьми, как же ему это уже надоело. На него смотрели, как на монстра, как на чудовище. Потому что он не чудовище. Он не был таким, как его братья, или как его отец. Не был. Не был он таким. Но этот взгляд в глазах раба всё равно его преследовал.