Искусство разложения.

      Ночь в Токио начиналась не с темноты. Неон висел над городом химическим налётом, стекал по мокрому асфальту фиолетовыми, алыми, ядовито‑синими пятнами. Дождь передумывал становиться ливнем, зависал в воздухе тонкой кисеёй, и от этого редкие машины шли почти бесшумно, как если бы у теней вдруг появились фары.       В частном секторе, далеко от перекрёстков Сибуи и Роппонги, стояло поместье, которое Токио терпел так же, как терпят чужака с хорошими связями: вежливо, но с раздражением. Город привык к стеклу и бетону, к башням и коробкам, а здесь, за высоким кованым забором, прятался кусок Сицилии — чуждый, как драгоценный камень в грязной воде. Сад с алыми, в эту погоду почти чёрными розами, ровные линии стриженых кустов и гравийные дорожки. Тёплый свет изнутри разрезал ночную сырость, обещая укрытие и, если верить запахам, исходящим из дома, — вино, деньги и канноли.       Лючия Скалли сидела в гостиной, развалившись в широком кресле из тёмной кожи. Кресло было похоже на трон, особенно если знать, сколько людей умерло, пока этот дом дошёл до неё. Белые, почти светящиеся волосы падали на плечи и спинку кресла, ловили на себе отблески камина. Огонь делал её кожу ещё бледнее, почти мраморной. На губах — холодный красный, будто свежая кровь.       Алое шёлковое платье с запахом открывало бедро, под тканью, у выреза, прятались ножны кинжала. На ногах — тонкие чёрные чулки, туфли на высоком каблуке, на руках — длинные кружевные перчатки до середины плеча. Под перчатками были её настоящие украшения — расплавленная кожа, густая карта шрамов от кипящего масла. Память, которую она никому не показывала. Кроме Леонардо. Он считал, что это она когда‑то показала их ему. Она знала: это они показали ему её.       Она лениво вела мундштуком по краю хрустального бокала. Сигаретный дым сливался с ароматом вина, древесины в камине, тёмного шоколада и роз из сада. Город за окнами казался далеко, но она знала, что это иллюзия. Токио всегда ползёт ближе. Каждый год, каждый новый проект, каждый новый труп.       На низком столике перед ней лежали три телефона. Один — личный, с европейской записной книжкой и старым номером, который она включала редко. Второй — японский, рабочий, привязанный к её аккуратно собранным связям в токийском подполье. Третий — одноразовый. У этого телефона не было имени. Только дела.       Загорелся именно он. Тусклый белый свет экрана разрезал полумрак, вибрация прошла по столешнице, нарушая вечернюю дрему комнаты.       — Ну давай, — тихо сказала Лючия себе под нос, не сдвигаясь. — Удиви меня. Или хотя бы развесели.       Она подняла взгляд, уголки губ чуть тронула улыбка. Не спешила. Пусть звонок повисит в воздухе, поймёт, к кому лезет. Сигарета оставила в воздухе дымную дугу, когда она, не снимая перчатки, коснулась экрана. https://ru.pinterest.com/pin/604397212537559888/       — Синьорина Скалли? — мужской голос, поставленный, вежливый. Слишком вежливый. — Или мне стоит называть вас… «Кровавая синьорина Сицилии»?       Она откинулась на спинку кресла, перекинула ногу на ногу. Старое прозвище царапнуло слух, но не больно. Больше как привычный ожог, который иногда чешется.       — О, — выдохнула она с коротким смешком. — Как мило. В Токио снова раскопали страшилки из южной глуши. Вам, должно быть, было очень скучно, если дошли до моих легенд.       За спиной негромко скрипнул пол. Леонардо появился в дверях — высокий, чёрный фрак сидел так, будто его на нём отливали. В руках серебряный поднос, бутылка вина и ещё один бокал. Предугадывать — его профессиональная деформация. Он посмотрел на Лючию, приподнял бровь: «Наливать и уходить? Или остаться?» Она легко качнула головой. Ждать. Леонардо замер в полутьме, сливаясь со стеной, как привидение в дорогом костюме.       — Я предпочитаю точность, — сказал голос. — И уважение к заслугам. Вам неинтересно, кто о вас помнит?       — Тех, кто действительно помнит, — она повела стебельком бокала, наблюдая за игрой света на вине, — я обычно вижу вживую. Они садятся напротив и приносят хорошее вино. Вы пока проигрываете по всем пунктам.       На том конце коротко усмехнулись.       — Полагал, вина у вас достаточно и без меня, синьорина. Я звоню не за прошлым. Я звоню предложить вам будущее.       Будущее. Она чуть приподняла подбородок. Слово звучало, как плохая шутка. Её будущее сгорело вместе с виллой, криком Луки и запахом горелого мяса. Всё, что было после, — серия аккуратных катастроф с предсказуемым результатом. Но люди цеплялись за это слово, как за лотерейный билет.       — Меня уже не раз заманивали «будущим»., — мягко заметила она, — Большинство этих оптимистов давно кормят рыб. Вы уверены, что хотите расширить статистику?       Повисла пауза. На том конце взвешивали, сколько дерзости можно позволить женщине, которая привыкла убивать мужчин старше себя по три за вечер.       — Я представляю интересы людей, — сказал голос, — которым принадлежит этот город. Тем, кто давно превратил Токио в доску, где фигуры — люди и компании. Вы восемь лет работаете в Японии. Вы понимаете, о ком я.       Она понимала. Слухи давно ползали по городу. Бонтен. Новая элита, выросшая не на кодексах, а на полезности. Им уже было тесно в понятии «улиц». Они залезли дальше — в логистику, политику, клубы, наркотики, бордели и заказные убийства.       Белые волосы и пустой взгляд — Сано Манджиро, Майки. Слишком молодое лицо для такой тишины в глазах. А рядом с ним — человек, чьё имя чаще тонуло в шёпоте. Харучие Санзу. Бешеный Пёс, номер два, параноик с катаной и камерами вместо сердца. Тот, кто смотрит на мир через объективы и не доверяет даже собственному отражению.       — Бонтен не нуждается в моих услугах, — сказала Лючия спокойно. Внутри, где‑то под шрамами, что‑то ткнулось, проснулось. — У них своих маньяков очередь.       — Бонтен ни в чём не нуждается, — голос стал чуть ниже. — Но даже богам иногда нужны внутренние изменения.       — Боги, — хмыкнула она. — Вы рискованно щедры на сравнения.       — Для этого города они именно таковы, — не стал спорить он. — Люди молятся, чтобы их не заметили. Те, кто хочет сделок, молятся, чтобы заметили. И тем интереснее, что я сейчас предлагаю вам ударить по одному из этих… богов.       Она перестала крутить бокал. Тишина в комнате стала плотнее. Камин потрескивал, капли били в стекло. Леонардо во тьме застыл, даже дыхание стал делать короче.       — Конкретнее, — сказала она. — У богов, знаете ли, есть имена, должности и уязвимые места.       — Нам нужен человек, который должен умереть, — голос стал почти доверительным, будто собеседник наклонился к ней. — И лучше, если это будет тихо и чисто. Его зовут Коконой Хаджиме. Коко. Казначей Бонтен. Через него проходит каждый их денежный поток. Если кому‑то в этом городе платят за грехи — он знает, сколько стоит каждый.       Имя легло в комнату тяжёлым камнем. Коко всплывал в разговорах владельцев подпольных казино, в нервном шёпоте брокеров и в отрывочных отчётах. Он был не просто финансистом. Он был их кровеносной системой. Пережми сосуд — и организм закашляет кровью.       — Вы хотите, чтобы я перерезала горло Бонтен, — тихо сказала Лючия. — Только вместо глотки — бухгалтерия. Звучит амбициозно.       — Вы же любите сложные задачи, синьорина Скалли, — в голосе мелькнула тень улыбки. — Простые контракты — не ваш уровень.       Она чуть склонила голову, волосы мягко скользнули по шёлку. Репутация. Кровавая синьорина. Девочка, которая утопила живого дона в кипящем масле и сунула туда руки вместе с ним. Орудие, которое сбежало на другой конец мира, надеясь, что море остудит. В Токио от неё хотели другого: точности и аккуратных дыр в аккуратных людях. И всё же кровь оставалась её родным языком.       — Коконой Хаджиме, — повторила она, делая глоток вина. — Казначей богов. И вы, смертный, хотите вытащить у них кошелёк из кармана. Смело. Глупо. Весело.       — Щедро, — поправил голос. — Десять миллионов евро до, десять — после подтверждения. Плюс доступ к некоторым японским активам, которые вы давно обходите кругами. Восемь лет вы сидите в тени. Этот контракт вытащит вас оттуда. В настоящую игру. В высшую лигу, где ставки не закрывают.       Она молчала, глядя на размытые огни за стеклом. Игра. В этой игре фигуры переставляют, пока они еще дышат, а счет идет на тактические ошибки. Она уже знала, кем здесь готовы пожертвовать.       — У меня другой вопрос, — сказала наконец. — Не про цифры. Цифры скучны, если за ними нет лица. Кто вы такие, если решили, что можете заказать смерть человека, которого Бонтен держит на поводке?       Пауза протянулась, как резинка. На той стороне взвесили, что ей можно сказать, чтобы и не соврать, и не поставить себя под нож.       — Скажем так, — ответил собеседник, голос стал сухим, деловым, — мы — те, кому Бонтен перестал быть удобен в текущей форме. Но вы ведь не спрашиваете имена тех, кто платит, когда сумма вам нравится. Верно?       Она улыбнулась краем губ. Он был и прав, и нет. Лишние имена действительно превращались в лица, а лица — в образы, которые иногда возвращались в ночи.       — Я спрашиваю не имена, — лениво сказала Лючия. — Я спрашиваю, понимаете ли вы масштаб. Я живу в этом городе. Я знаю, что такое Бонтен.       Взгляд скользнул по комнате. Высокий потолок, картины в тяжёлых рамах, камин с каменной облицовкой, стекло, золото. Всё это — тонкая плёнка над точкой в её бедре, где под тканью прятался отцовский кинжал. Над шрамами под перчатками, которые зудели, когда в воздухе пахло крупной охотой. Она покупала себе комфорт, потому что могла. Потому что была инструментом, который ещё был кому-то нужен. Но Бонтен играл на уровне, где мебель менялась вместе со стенами и фундаментом.       «Империя крови», — сказал однажды пьяный владелец клуба, который думал, что его никто не слышит.       — Мы понимаем, — спокойно ответил голос. — Именно поэтому вы — единственный подходящий вариант. Вы не встроены ни в одну японскую структуру. Вы — чужое оружие, которое можно забрать с собой или бросить, если оно перестанет стрелять. Для них вы никто.       Для них — богов. Для Майки с пустыми глазами. Для Пса, который смеялся, когда ему рвали рот. Для тех, кто набивал на кожу чужие трагедии и называл это гербом.       Лючия медленно поднялась. Платье мягко скользнуло по ногам, браслеты на щиколотке звякнули тонким металлом. Леонардо напрягся, мышцы на челюсти обозначились резче, но он не сдвинулся. Поднос в руках стал чуть менее неподвижным.       — Синьорина… — едва слышно прошептал он.       Она взглянула на него. В этом коротком взгляде было старое сицилийское «я знаю», замешанное с таким же старым «это ничего не меняет». Потом она подошла к окну. Токио снаружи шевелился огнями, жил как организм, у которого слишком много сердец и ни одного центра совести.       — Допустим, — произнесла она, глядя на город, — я скажу «да». Допустим, я доберусь до вашего Коко и вышибу ему мозги так, что ни у одного их аналитика не сойдётся статистика. Как вы думаете, что сделает Бонтен? Вышлет мне открытку?       — Бонтен будет искать врага, — без эмоций сказал голос. — Возможно, вас. Возможно, кого‑то ещё. Но разве вас не это заводит? Вы ведь не просто убиваете, синьорина. Вы любите ломать механизмы и выполнять невозможные контракты.       Она коротко, по‑настоящему рассмеялась.       — Вы переоцениваете мой идеализм, — сказала она. — Механизмы ломают люди с целями. У меня остались только привычки.       Где‑то в глубине, под сарказмом, дрогнуло другое. Мысль о том, чтобы нащупать горло у «богов нового мира», щёлкнула внутри, как хорошо знакомый взвод курка. Она уже видела возможную схему: Роппонги, клубы, куда стекаются их деньги, VIP‑ложи, тусовки, где никто не слышит собственный страх, потому что играет музыка. Холод пистолета в ладони, вкус металла перед выстрелом, тишина после.       — Условия, — коротко бросила она. — Сумму вы назвали. Мне нужен доступ к каналам, по которым ходят его деньги. Клубы, компании, фонды, где стоит его подпись. И самое важное — его привычки. Где бывает, кого трахает, где считает себя в безопасности. В какие ночи его охрана расслаблена.       — Это можно устроить, — ответил голос без колебаний. — У нас есть люди, которые давно смотрят в его сторону. Но вы должны понимать: чем глубже вы влезете в его жизнь, тем ближе будете к тем, кто следит за ним.       Этого пояснять не надо. Санзу. Тот, кто ставит камеры даже там, где люди молятся, чтобы их не видели. Человек, который превращает чужую жизнь в кино, где он единственный зритель. Зайди на орбиту Коко — станешь частью его кадров. И, если не повезёт, объектом его любопытства.       По позвоночнику пробежал холодок. Сразу же сменился интересом.       — Вероятность того, что в какой‑то момент они начнут охоту уже на меня, — спокойно заметила она, — близка к стопроцентной. Я правильно слышу?       — Бонтен не любит, когда к его людям тянутся чужие руки, — подтвердил мужчина. — Особенно такие, как ваши.       Она улыбнулась своему отражению в стекле. На неё смотрела женщина с белыми волосами, зелёными глазами и аккуратно подведённым ртом, который мог цитировать Баха и шептать последние слова для своего заказа. За зрачками — знакомая пустота. Сицилия сгорела. Пустота пережила пожар.       — Быстро и жестоко, — подвела Лючия. — Значит, мне скучно не будет.       Она развернулась. Леонардо стоял всё там же, как изваяние. Только ноздри выдали его — дыхание стало чуть глубже.       — Лия, — сказал он по‑итальянски, когда она на секунду отключила микрофон. — Не лезь к ним. Эти люди… не играют. Они пишут свои правила.       Она подошла ближе, взяла из его рук бутылку, поставила на стол. Свободной рукой мягко коснулась его запястья поверх манжета.       — Лео, — ответила она уже по‑японски, с её неизлечимым акцентом, — в этом городе вообще никто не играет по правилам. Даже мы.       В его взгляде блеснула боль, давняя, выученная наизусть. Она отпустила его руку и снова включила микрофон.       — У меня одно условие, — сказала в трубку. — Если беру контракт, делаю всё по‑своему. Без ваших поправок, без ваших людей у меня за спиной. Вы даёте информацию — дальше это моя охота. И ещё. Я не хочу знать, кто вы. Если вам однажды взбредёт меня убрать — сделайте это честно. Лицом к лицу. Не дешёвой подставой.       На том конце помолчали. Потом голос стал коротким, холодным.       — Принято. Через сорок восемь часов вы получите досье: клубы, где Коконой появляется, схемы его перемещений, основные финансовые хвосты. Остальное — ваша зона. Подтверждаете принятие?       Лючия подняла бокал. Сделала глоток. Вино легло привычной тяжестью, напомнив вкус засохшей крови на губах — терпко, чуть сладко, с послевкусием железа. В памяти всплыл голос отца: «Никогда не трогай короля, если не уверена, что успеешь убрать руку».       Бонтен не был королём. Он был доской, на которой сами фигуры забыли, кто кем обязан ходить. Это её устраивало.       — Я принимаю, — спокойно сказала она. — Передайте тем, кто вас нанял, что Кровавая синьорина Сицилии заинтересовалась вашими богами. Посмотрим, из чего у них сделаны глотки.       Она сбросила звонок.       Комната сразу стала слишком тихой. Слышно было, как горит дерево в камине и как Леонардо дышит чуть чаще, чем обычно.       — Лия… — начал он.       Она подняла ладонь.       — Уже поздно, — мягко сказала. — Мы оба знаем, что в тот момент, когда он произнес «Бонтен» и «Коконой», всё решилось. Всё остальное — формальности.       Она подошла к барной стойке, достала из нижнего ящика небольшую чёрную коробку. Открыла лёгким щелчком. На бархате лежал белый SIG Sauer P226 с золотыми вставками. Пистолет, который сидел в её руке так, будто там для него выросла отдельная кость.       Лючия провела пальцами по металлу через кружево перчатки. Под перчаткой чуть свело старые шрамы. Где‑то в груди щёлкнуло. Механизм встал на боевой взвод.       Охота началась.       Леонардо приблизился, опершись свободной рукой о спинку кресла.       — Ты понимаешь, — тихо спросил он, — что они это не забудут? Ни если ты промахнёшься, ни если попадёшь. Тем более если попадёшь. Они придут.       Лючия посмотрела на него. Глаза были ясными, трезвыми.       — Лео, — сказала она, — если боги не приходят, когда ты режешь их горло, — это не боги. Это бухгалтеры. С бухгалтерами скучно.       Он сжал губы, но промолчал. Его роль была простой: стоять рядом. Быть тем, кто держит поднос, пока она держит оружие. https://ru.pinterest.com/pin/604397212537559911       Она защёлкнула коробку, как ставит подпись под контрактом, и снова повернулась к окну. Сейчас в центре Токио ходил человек, чьи цифры держали на себе чью‑то империю. Над ним — взгляд Бешеного Пса, который не пропускает ни одного кадра. Ещё выше — беловолосый мальчишка с тьмой в груди, который решил, что избавил близких от своего проклятья и построил из неё новый трон.       Внутри, в самой глубине пустоты, поднялась тонкая дрожь. Это было похоже на то чувство, когда она когда‑то выходила на сцену со скрипкой. Взять смычок, вдохнуть, сделать первый звук.       Только теперь вместо музыки пистолет. Вместо аплодисментов — гонка за её головой.       Она посмотрела на своё отражение в окне.       — Ну что, Токио, — тихо сказала Лючия, проводя пальцем по стеклу за стекающей каплей на той стороне, — давай проверим, готовы ли твои боги умирать.       За окном дождь наконец сорвался и пошёл настоящим ливнем.