Безумный танец золотого мотылька

Лунный свет заливал поросшую лесом равнину. Звучный крик ибисов время от времени нарушал тишину, но в каком-то смысле это лишь подчеркивало безмятежность мирной обители жрецов и прихожан Куутар: ни враги из чужих земель, ни Дикая Охота не проникнут в Анклав Морозной Луны, пока Дева Луны и её верные сторонники стоят на её страже. Люмин, глядя на залитое серебром небо, думала о том, что близится время новой встречи с Коломбиной — они ведь договорились, что будут видеться минимум раз в неделю, а с последней встречи прошло уже двенадцать дней, и если за ближайшие два дня она не явится в чертог Луны, богиня наверняка обидится. В какой-то момент Путешественница поймала себя на мысли, что это стало частью рутины; Коломбина была всегда рядом — даже тогда, когда уходила на Луну и наблюдала за своими друзьями с небес. Люмин всегда знала, что в назначенный час она будет в назначенном месте. «Ну и хорошо.» Песок тихо шуршал под ногами; ветер качал лёгкую серебристую листву. Маленькая куухенки дремала на камне под Луной. В келье царила мёртвая тишина. Оттуда не доносилось ни звука. Но едва только Путешественница протянула руку, чтобы отворить полог, как ушей её коснулась тихая, еле слышная музыка, похожая на пение лиры. Она вошла в комнату и глазам её предстали серебряные струны, протянутые от пола до потолка, но ни к чему не прикреплённые: их концы буквально растворялись в воздухе. Струны пели сами собой, каждая в свой черёд вздрагивая и замирая; ни один бард не заставил бы их звучать точнее и мелодичнее. Это была музыка истинной гармонии, в которой, казалось, каждая нота точно знала своё место и ни за какие посулы не посмела бы его покинуть. Вместе с ними пели ветер, волны, деревья и луна. Люмин замерла и затаила дыхание; Паймон спряталась за её спину. На постели рядом с Нихилитой сидела женщина — хотя, пожалуй, только рост выдавал в ней взрослого человека: мягкие, гармоничные черты лица делали её похожей на маленькую девочку. Глаз её Путешественница не видела, потому что они были закрыты; серебристые мягкие волосы свободно ниспадали по плечам почти до самого пола — только у самой макушки виднелась украшенная острой золотой звездой косичка. Той же странной причудливостью отличалась её одежда: грудь была едва-едва прикрыта тканью, а рукава отдельно крепились к плечам, но к локтям становились пышными, словно крылья, как и полы платья. На кистях её красовались полупрозрачные перчатки с красивым градиентом между полностью прозрачной и синей тканью; вокруг запястий мерцали изящные золотые браслеты. Похожие прозрачные с золотом гольфы облегали её лодыжки, в сами ступни, похоже, были совершенно босыми. Она казалась похожей на цветок, распустившийся из капли лунного света и увенчанный затем рассветным солнцем. Несмотря на поразительное обилие золотых и серебряных элементов внешности, она не излучала торжественного, ослепительного сияния; скорее её сопровождал тихий, ненавязчивый и загадочный блеск, какой мерещится иногда на песчаной отмели, и ты не можешь разобрать — действительно лежит там древнее, невероятно ценное сокровище, как наверняка подумает ребёнок, или просто кто-то неаккуратный выбросил в море консервную банку, как решит чаще всего взрослый. — Пожалуй, хватит. — тихо, почти скучающе сказала она, когда струны доиграли свою нежную мелодию и замолчали. — Иначе нам обоим это скоро надоест. Нихилита тихонько недовольно застонал, будто нарочно признаваясь в том,что хочет сейчас просто чуть-чуть покапризничать. Женщина открыла глаза — они оказались тоже золотыми — положила руку на его лоб и перебрала холодными пальцами золотые пряди чёлки. — Ты уже не маленький, чтобы я пела тебе колыбельные ночи напролет. — холодно произнесла она. — Чтобы хорошенько выспаться, нужно видеть сны. Если их будет менять что-то извне, ты не сможешь как следует отдохнуть. Музыка нужна, чтобы уснуть, но спать дальше лучше в тишине. Нихилита ласково уткнулся лбом в её ладонь и вздохнул. Женщина взглянула на него краем глаза и улыбнулась. — Ну что же вы, заходите. Я не причиню вам вреда. — она подняла голову и посмотрела прямо туда, где находились Люмин и Паймон. Паймон первой справилась со смущением и влетела в комнату. — Здравствуйте... — стараясь скрыть дрожь в голосе произнесла Люмин и вошла внутрь следом за ней. — Добрый вечер... Или уже ночь? А вы... Вы кто? — спросила Паймон. — Я? Не важно... Меня здесь нет. — мягко, но как-то отстранённо ответила женщина. — Паймон зовут Паймон, а это... — Люмин. — кивнула женщина. — Свет... Золотой свет, принёсший надежду и получивший в Царстве Ночи имя надежды. Четвёртая Сошедшая. — Вы знаете меня? — напряжённо спросила Люмин. — Тебя знает мир. — ответила женщина. — Ветром дана тебе судьба вечно скитаться, течь по Артериям Земли вместе с воспоминаниями и элементами, без платы и вознаграждения заимствуя силу каждого из них. Я лишь слушаю. Наши пути не должны пересекаться всерьёз. Ты — очередная сказка этого мира, которую мне пришлось прочитать. Но однажды исчезнут все, кто тебя помнит. Ты, такая великая для всего Тейвата, — пылинка во Вселенной. Хотя скорее... Стоит, наоборот, сказать, что ты, такая ничтожная для Вселенной, — стала надеждой для всего Тейвата. Люмин опустила глаза... а затем снова подняла их. Истина пришла как-то сама, легко, как колебание света свечи. Даже робость растворилась, будто утихший ветер. Она приложила руку к сердцу и спокойно вежливо поздоровалась: — Здравствуйте... Госпожа Астарот. Женщина отвернулась. — Зовите меня просто Кайрос. — сказала она. — Так привычнее. Может быть, вы не знаете, но в те времена, когда я часто общалась с людьми, считалось неприличным называть бога истинным именем. Я не упрекаю в грубости лично вас — просто объясняю, почему я предпочитаю человеческое имя. — Ладно, госпожа Кайрос... — неуверенно спросила Паймон. — Мы просто не знали. — Почему ты до сих пор так дрожишь, Паймон? — спросила Кайрос. — Ну... — Паймон слегка нервно рассмеялась. — Какова вероятность, что придя проведать друга, ты внезапно встретишь Повелительницу Времени? Паймон уже смирилась с самим фактом вашего появления, но Паймон всё ещё страшновато вот так просто разговаривать с вами... — А, вот оно что. Извини. Можешь молчать. Паймон удивлённо посмотрела на неё, но ничего не сказала. — Странно, что ты вообще смущаешься. Ты спокойно общаешься с шестью из семи Архонтов Тейвата, да и сама ты почти что божество. Разница между мной и тобой, наверное, не больше, чем разница между учителем и учеником. Условно я выше по статусу, но по сути ничто не мешает нам разговаривать. Люмин, как ни странно, вдруг почувствовала себя увереннее от этих слов. Она глубоко вдохнула, выдохнула и сделала шаг вперёд. — Дело не столько в вашем статусе, сколько в том, что обычному человеку... Не так-то просто с вами пообщаться. — сказала она. — Это как разговаривать с человеком, которого, казалось бы, вовсе не должно существовать. — Ага! — Паймон вдруг словно опомнилась. — Ничего такого, конечно же, пойти случайно встретить божество, которое уже больше тысячи лет никто не видел! Кайрос внезапно улыбнулась. Даже вуаль загадочности, которая её окутывала, словно вдруг всколыхнул ветер, и что-то скорее хитрое, чем мудрое проскользнуло в выражении лица богини. — Ну, как видите, невозможное случайно оказалось возможным. А может быть, мы просто ошибались, и оно было возможным всегда? Люмин и Паймон переглянулись. — Наверное, легко рассуждать о таких вещах, будучи одним из высших богов мира! — развела руками Паймон. Астарот снова расслабилась и опустила глаза. — На самом деле первое, что мне следует сделать — это поблагодарить вас за то, что присмотрели за моим «племянником». Я знаю, что это задача не из лёгких, и вы прекрасно с ней справились. Простите, что свалила на вас свои проблемы, но у меня правда не было возможности помочь ему самой в тот момент. «Я требую моральной компенсации...» — невольно подумала Люмин, но вслух сказала: — Это было так несложно. Кайрос встала и обернулась к Нихилите, а затем снова положила руку ему на голову. Юноша тихо вздохнул и улыбнулся во сне. — Несчастное дитя. — проговорила Кайрос, хотя особой жалости в её голосе слышно не было. — Я не скажу, что я очень хорошая мать, но я хоть что-то делаю для своих детей, а его даже некому приласкать на одре болезни. Бедняжка до смерти перепуган, но даже не может дать волю страху, боясь, что это сделает ситуацию ещё хуже. Он сейчас как бабочка, которая испугалась дневного света и попыталась зашить дыру в коконе вместо того, чтобы расправить крылья... — Погоди, почему ты говоришь об этом так, будто это хорошо? — внезапно воскликнула Паймон; Люмин жестом намекнула ей, что следовало бы вести себя потише. Кайрос улыбнулась. — А сама ты как считаешь? — Э... — Паймон снова стушевалась. — Паймон не знает... В целом, наверное, нет, но Нихилита говорил... Кайрос перевела вопросительный взгляд на Люмин. Та почувствовала себя слегка неуютно, но постаралась взять себя в руки. — Вообще-то у людей не считается чем-то плохим способность испытывать эмоции по отношению к другим живым существам. — серьёзно сказала она. — Но он же не... Внезапно она осеклась. Огонёк внутренней свечи снова дрогнул. Нихилита был прямо перед ней. Он спокойно спал, бессознательно ластясь к нежной руке своей «тёти»; лишь несколько незначительных деталей отличали его от человека. «Но ведь это всё просто иллюзия...» Мысль получилась какой-то неуверенной, даже немного с оттенком вопроса. Разве Нихилита создавал впечатление чего-то далёкого и непостижимого? Если так подумать, он в свои неизвестно сколько тысяч вёл себя, как обычный человек лет восемнадцати-двадцати. Его мышление, конечно, не может не отличаться от человеческого, но... так ли уж сильны эти различия... В конце концов, он вполне способен испытывать радость и скорбь не хуже людей... Кайрос ещё раз погладила племянника по челке. — Я думаю, ты уже поняла, что я хочу сказать. — кивнула она. — Но погодите, если так, то... Выходит, он поступает неправильно?! — спросила обеспокоенно Паймон. — Он привык жить с мыслью, что его задача — молча и бесконечно накапливать информацию. Он не хотел как-то влиять на судьбы этого мира. Но правда в том, что весь пройденный им путь уже оставил в этом мире след. Я могу его понять. Он видел любовь, что привела к предательству и верность, ставшую смертью, а сам испытывал только скорбь бесконечных разлук и жгучую ненависть... Конечно, у него не могло сложиться впечатление, что «привязанность» — это что-то хорошее. Но если однажды он познает взаимную любовь, благодарность и радость за ближнего... Может быть, его отношение к этому вопросу несколько изменится. Кстати, в некотором роде вы тоже сделали в это свой вклад. — Спасибо, наверное... — слегка нервно пробормотала Люмин. Кайрос, по-видимому, заметила её смущение, и это только сильнее распалиило странный огонёк в её глазах. — Мне кажется, в первую очередь ему следовало бы задуматься: если он «не должен» ничего чувствовать к окружающим, то откуда у него вообще способность это делать? — усмехнулась она. Паймон и Люмин переглянулись. — Ты хочешь сказать, что... Она была у него с самого начала? — уточнила Паймон. — Мне кажется, это вполне очевидно. — кивнула Кайрос. — Он воспринимает это как «ошибку», но едва ли такая ошибка могла возникнуть в «программе», не предназначенной для социальных взаимодействий... Или предназначеной для очень узкого спектра таких взаимодействий. В конце концов, он живой. Только, кажется, он сам не всегда это понимает. — Извини, но могу я спросить? — подала голос Люмин. — Почему ты не скажешь ему всё это в лицо? Вот тут уже сама богиня едва заметно дёрнулась и как-то странно погрустнела. — Как бы тебе сказать... Я... Не слишком уверена в успехе кампании. — призналась она. — Что? — с пробивающимся сквозь удивление негодованием спросила Паймон. — Как бы вам объяснить... — вздохнула Кайрос. — Я не хочу решать за него. Стоит ли открыть свое сердце миру, в какой степени и каким образом это сделать? У любого ответа на этот вопрос есть свои плюсы и минусы. Я принимаю во внимание то, что ему неприятно. Просто «неприятно» и «опасно» — это немного разные вещи. Проблема не в том, что он должен сделать выбор, а в том, что этим выбором во многом управляет страх. Скажи, Путешественница, стала бы ты доверять свою судьбу тому, кто тебя ненавидит? — Думаю... С большой осторожностью. — ответила Люмин. — А если он ненавидит сам себя, стоит ли доверять его самому себе? — Даже звучит жутковато... — заметила Паймон. — Это как запереть ребёнка в клетке с голодным зверем! — Довольно точное сравнение. — кивнула Кайрос. — Но мне недосуг этим заниматься. Да и он, вероятнее всего, слишком резко воспримет попытку ограничить его свободу — торопить его тоже не следует, в то ещё найдёт в этом новый повод в чём-то себя винить. Всему своё время. Поэтому я и сравнила его с бабочкой в коконе: обычно эти две фазы её жизненного цикла противопоставляют друг другу, но на самом деле одна вытекает из другой, и они обе являются естественной её частью. У весенней бабочки не было бы таких сильных и прекрасных крыльев, если бы зимой кокон не защищал её от мороза. Без ошибок и сравнений невозможно найти правильный путь. Конечно, едва ли когда-нибудь можно будет назвать его «чуткой» личностью, но я считаю, что он имеет право позволить себе немного любви... Вот только никто, кроме него самого, не может решить, кого ему любить и насколько сильно. — Грань между свободой и безразличием очень тонкая. — заметила Люмин. — Ты правда веришь в то, что ему не нужна твоя помощь? — Нужна, но... Но не в этом. — уклончиво ответила Кайрос. — Я готова защищать его, но, боюсь, не направлять. Ситуация просто в целом... Слишком необычная... Я опираюсь в своих рассуждениях на базовую логику, а чувства — тонкое и сложное кружево, которое легко разорвать неосторожным движением. Что мне ответить ему, если он напрямую спросит меня, что делать? Он любит конкретику, для него все подобные рассуждения выглядят как размазывание каши по тарелочке. Если я возьму на себя ответственность за его разум, мне придётся фактически действовать вслепую. В этой ситуации на самом-то деле крайне мал шанс, что мои решения не сделают ещё хуже. — Думаю, переубедить тебя вряд ли получится... — вздохнула Паймон. — Впрочем, мы ведь и сами не знаем, правильно ли это. — Я хотела задать ещё один вопрос. — сказала Люмин. — Почему ты вообще ему помогаешь? Кайрос окинула Нихилиту грустным взглядом. — Могу ли я быть уверена, что сама это знаю? Потому что мне его жаль? Потому что он мой «родственник»? Потому что я благодарна ему за то, что он указал мне путь к сестре? Из любопытства? От скуки? Отчасти — ничто из этого, а отчасти — всё сразу. Почему вы ему помогли, ещё не зная толком, кто это, просто увидев раненого человека посреди равнины? Если это не помешает твоим собственным планам — нет ведь ничего плохого в том, чтобы помочь кому-то, верно? Наверное, в каждое живое существо в нормальном психическом состоянии должно быть заложено желание сделать мир немного лучше. Даже пчёлы готовы пожертвовать своей жизнью, чтобы защитить улей, хотя едва ли кто-то из этому учит. Я, как божество, наблюдавшее за историей множества цивилизаций, пришла к выводу, что «мораль» изначально проистекала из базовых правил безопасности, сопротивления силам, которые обращали зло внутри людей против них самих. Раз доброта стала одним из идеалов этого мира, значит, она была полезна, её была необходимость сохранять и распространять. Как однажды сказал один очень умный механик... Вероятно, желание «спасти мир» изначально проистекает из желания «спасти себя». Я не хочу считать заботу о нём великим подвигом. Мне просто ничто не мешало это сделать. Также, как ребёнок играет с камушками на побережье, когда ему ничто не может помешать. — Да, ты и вправду рассуждаешь как древнее божество, нечего сказать. — заметила Паймон. — Человек не стал бы относиться к помощи ближнему так легкомысленно. — Как я уже сказала, всё в этом мире однажды обратится в пыль. — пожала плечами Кайрос. — Я не вижу особого смысла в «вечной жизни». Но я считаю, что всякое существовавшее в этом мире создание имеет право оставить в нём свой след и попытаться прожить свою жизнь счастливо. В конце концов, чего стоит жизнь без мечты? Отчасти, поэтому я и не хочу забирать её у людей. Они и сами прекрасно знают о своей эфемерности, но всё равно находят причины жить и мечтать. Мне их не понять, так что я не считаю себя в праве вмешиваться. Морозная Луна медленно всходила над Нод-Краем, приближаясь к зениту.