Храбрости не хватает, Эмерсон?

      С каждым днём пребывание в лагере становилось всё более приятным и менее энергозатратным — дети привыкли к режиму, и теперь вместо того, чтобы носиться за ними по всей территории, вылавливая особо шустрых из кустов и уговаривая их вернуться к отбою, можно было просто наблюдать, как они сами собой управлялись, не требуя постоянного вмешательства извне. Душевные вечера у костра оседали в душе Надин самыми тёплыми воспоминаниями за эти полторы недели — запах дыма, смешанный с травяным ароматом заваренного чая, треск сучьев, и тихий смех детей, сидящих в кругу, — всё это складывалось в картинку, которую хотелось сохранить под рёбрами. Даже Декс, который поначалу казался ей просто угрюмым и отрешённым, открылся с другой стороны и научил её паре мелодий, под которые обычно подпевала Поппи. Когда пальцы неуверенно перебирали струны, она слишком явно поглядывала на сидящую напротив Эмерсон. Декс вообще стал более активно помогать им с Пенелопой, беря на себя их дополнительные задания, что у девушек внезапно появлялось больше свободного времени, которое они теперь проводили вдвоём, стараясь не слишком выделяться, но при этом находя сотни способов касаться друг друга случайно, пока никто не видел. В какой-то день Эмерсон не выдержала и прямо, с привычной резкостью, спросила, что он знает. А парень, всезнающе усмехнувшись, будто ему доступны все тайны, ответил, что целоваться на открытой местности и надеяться, что их никто не видит, — по меньшей мере опрометчиво. Пенелопа тогда почти сгорела со стыда, и вцепилась в локоть Надин с такой силой, что та аж зашипела сквозь зубы, чувствуя, как ногти впивались в кожу даже через ткань кофты. Кажется, Поппи была готова выцарапать Дексу глаза, но это лишь сделало бы ситуацию ещё более неловкой, чем она уже была. Рассмеявшись, он лишь махнул рукой, сказав, что их отношения — не его дело, хотя с тех пор продолжал прикрывать девушек, будто взяв на себя роль молчаливого хранителя их маленькой тайны.       — Так… вы с Дексом — друзья? — Надин лежала на кровати Пенелопы в её отдельной комнате старшей вожатой, и листала социальную сеть, когда случайно наткнулась на пустой аккаунт Декса, где не было ничего, кроме размытой аватарки и пары фотографий, сделанных несколько лет назад. Вопрос вырвался почти случайно: тишина комнаты давила на уши, а монотонный скрежет ручки о бумагу начинал гипнотизировать.       — Нет, — отрезала Эмерсон, не оборачиваясь. Голос был сухим, но без привычной стали, которую Надин уже научилась распознавать, — скорее усталость или задумчивость. Она сидела за столом, заполняя какие-то бланки, и ручка мерно застучала о дерево, когда она задумывалась над очередной графой.       Надин подняла взгляд на её ровную, напряжённую спину — Пенелопа даже в одиночестве не позволяла себе расслабиться. Тёмные волосы в тусклом свете настольной лампы отливали медью, мягко спадали с плеч, и Росс поняла, что рассматривала её дольше, чем следовало бы. Она отложила телефон, повернулась на бок, чтобы лучше видеть свою девушку. Вообще-то… откровенно говоря, Надин не была до конца уверена, что имела право называть её так. В смысле… они, конечно, признались друг другу, и между ними произошло то, что нельзя было отменить или забыть, — поцелуй, который был наполнен не столько страстью, сколько осознанным выбором, и прикосновение, когда ладони лежали на сердцах друг друга, чувствуя, как те бьются в унисон. Но конкретного предложения за этим не следовало, и эта неопределённость висела в воздухе, как запах озона перед грозой, — ощутимая, почти осязаемая, но невысказанная. Стоило ли задать вопрос? Поппи казалась совершенно неуверенной в тот вечер, и это так не вязалась с её привычной броней, заставляя Надин иногда сомневаться, не привиделось ли ей всё, не был ли тот разговор просто плодом её уставшего воображения. Хотя Надин знала абсолютно точно — если бы Пенелопа не была уверена в своих чувствах, она ни за что не подпустила бы её так близко, не позволила бы касаться себя, и не открыла то, что прятала годами за колкостями и ледяным взглядом. Росс не сомневалась — Поппи никогда не делает что-то, чего не хочет. Это просто было не в её природе.       Эмерсон прошлась по документам, заполняя графы пройденных программ за эти дни, сверяясь с прошлогодними отчётами и отмечая, что было пропущено, а что добавлено, — цифры и даты сливались в однородную массу, и она уже почти механически вела ручкой по строчкам, не вникая в смысл, потому что мысли были где-то далеко. В том вечере у реки, в том поцелуе, который она перебирала в памяти отдельными кадрами снова и снова. Потянувшись — спина противно хрустнула после долгого нахождения в одной позе, и мышцы затекли, — она посмотрела через плечо и обнаружила на себе чужой сосредоточенный взгляд. Росс была настолько погружена в свои мысли, что даже не заметила, как Пенелопа уже поменяла позу, развернувшись на стуле к ней, — она просто лежала, уставившись на неё. Но и сама девушка уставилась на журналистку, заворожённая тем, как та выглядела в этом тусклом, жёлтом свете настольной лампы, который падал на её лицо мягкими тенями, подчёркивая скулы и изгиб губ. Тёмные глаза горели в полумраке, в них отражался свет, и от этого они казались бездонными, как ночное небо, в которое хотелось смотреть бесконечно; чёрные волосы разметались по постели тёмным веером, контрастируя с белой наволочкой, а майка была задрана, обнажая плоский живот, и Пенелопа заметила, как он мерно двигался с каждым вздохом.       — Ро… — девушка запнулась на секунду, прикусив губу. Не так. — Надин?       — М-м? — Росс наконец очнулась, моргнув пару раз, будто выныривая из глубокого сна, и её взгляд сфокусировался, заглянул прямо в серо-голубые глаза напротив. Они больше не казались холодными. Она резко села, и посмотрела на Пенелопу так, будто та только что произнесла нечто невероятное. — Подожди, — её голос дрогнул, и она наклонилась вперёд, прищурившись. — Ты… мне послышалось?       — Нет? — Эмерсон подняла бровь.       — Повтори.       — Пф, не хочу, — Поппи скрестила руки на груди, откинулась на спинку стула и вздёрнула подбородок. — Не услышала — твоя проблема.       Росс мягко улыбнулась и повертела головой. Ну, конечно. Она знала эту игру: Пенелопа никогда не скажет то, что от неё ждут, особенно если ждут слишком явно. Девушка встала и подошла к Эмерсон почти лениво, и теперь смотрела на неё сверху вниз. Это казалось непривычным, ведь всегда было наоборот, всегда Поппи была той, кто возвышалась над всеми и смотрела с высоты своего пьедестала. Но сейчас она не хотела перехватывать инициативу — наоборот, лишь незаметно сглотнула, и кадык дрогнул, выдавая напряжение. Мускатный запах почти выветрился за целый день, остался только слабый, едва уловимый шлейф, но даже так он всё ещё сводил Поппи с ума. Рука потянулась к девушке сама собой, — легла на талию, чувствуя, как та напряглась под её пальцами. Глаза опустились, скользнули по изгибу тела, и пальцы сами зацепили майку, приподняли, обнажая полоску разгорячённой кожи. Можно было заметить, как мышцы на животе напряглись от вздоха и задержанного дыхания Росс — она, кажется, вообще перестала дышать на мгновение, замерла, боясь спугнуть момент. Пенелопа провела ноготками по коже — медленно, едва касаясь, оставляя за собой дорожку мурашек, которые разбегались по телу Надин, как рябь по воде, и приблизилась так близко, что с губ Росс сорвался влажный выдох. Надин неосознанно положила руку на голову Эмерсон, и это было что-то собственническое, инстинктивное, — пальцы лениво запутались в волосах, поглаживая, перебирая пряди, и Пенелопа прикрыла глаза, чувствуя, как от этого прикосновения по позвоночнику пробегала дрожь, а тело становилось ватным, подчиняясь чужой воле. И в этот момент тишина между ними была красноречивее любых слов — она была наполнена дыханием, стуком сердец, тихими шорохами, и казалось, что весь мир за пределами этой комнаты перестал существовать, растворился в ночи, оставив их только вдвоём.       — Поппи…       Она резко очнулась, будто её коснулись раскалённым железом. Отдёрнула руку, вскочила со стула так быстро, что тот противно скрипнул по полу, и испуганным зверьком уставилась на девушку перед собой, широко распахнув глаза, в которых плескалась паника, смешанная с растерянностью. Надин выдохнула, позволяя воздуху выйти из лёгких вместе с напряжением, и улыбнулась, потому что видеть Пенелопу такой растерянной, было хоть и странно, но от этого ещё более драгоценно. Она положила голову на чужое плечо, оперевшись лбом о твёрдую косточку, и… тихо рассмеялась, пряча лицо, чтобы не видеть, как Эмерсон на неё смотрела. Как же чертовски неловко. И ужасно предсказуемо. Она знала, что так всё и будет ближайшие пару месяцев — эти рывки, когда Пенелопа позволяла себе приблизиться, а потом отшатывалась, как будто вспоминала, что не умела этого делать: быть нежной, принимать чужое тепло, не пытаясь защититься. Пенелопа, которая ничего не смыслила в искренних проявлениях чувств, и Надин, которая чувствовала слишком ярко, чтобы быть спокойной, — и они обе знали, что это столкновение будет долгим и трудным, полным неловких пауз и невысказанных слов, но что-то внутри Росс шептало, что оно того стоило.       — Что ты ржёшь? — Поппи откинула волосы назад — привычный жест её стервозного амплуа, за которым она прятала смущение перед девушкой.       — Да так, — Надин положила руки на открытую талию Эмерсон — девушка была в укороченной футболке, и прохладная кожа под пальцами казалась бархатистой, гладкой. Поппи моментально ухватилась за них, попыталась отодвинуть, но Надин практически вцепилась, чувствуя, как пальцы Пенелопы сжимались вокруг её запястий.       — Убери, — потребовала она.       — Почему?       — Потому, — брови Пенелопы сдвинулись к переносице. Злое выражение, которое когда-то заставляло Надин напрягаться в ответ, теперь скорее забавляло, потому что она знала, что Пенелопа всё равно никуда не денется от вечерних поцелуев, а иногда даже потянет за собой первой.       — Не аргумент.       Она прижалась к ней ближе, обвила талию руками, чувствуя, как мышцы под пальцами напряжены, как Эмерсон борется с желанием расслабиться. Почти коснулась губами её губ и замерла на мгновение, позволяя этой близости повиснуть в воздухе между ними. Дыхание Поппи на секунду перехватило, она даже успела закрыть глаза, поддавшись моменту, но резко очнувшись, положила ладонь на чужое лицо и отодвинула от себя, чуть грубее, чем планировала.       — Ха-х! — Росс усмехнулась, отодвигаясь и поднимая руки в капитуляционном жесте. — Сдаюсь.       — Бесишь.       — Рада стараться. Иди сюда, — журналистка ухватилась за её руку и мягко потянула на себя, чувствуя, как Пенелопа сопротивлялась ровно настолько, чтобы сохранить лицо, но в итоге поддалась, позволяя уложить себя рядом.       — Росс.       — Не замечала, что ты такая прилежная, — она тихо усмехнулась, когда они обе легли. Девушки уставились в потолок, и тишина между ними стала спокойной, почти уютной, как одеяло, которым можно укрыться от всего мира. — Так… насчёт Декса…       — О боже… — Пенелопа выдохнула, закатив глаза. — Начали ездить в этот лагерь каждый год, поэтому хорошо общаемся, ясно? В школе нам говорить не о чём. У каждого своя жизнь. Просто здесь… границы стираются. Есть общие задачи. Ну и… редко встретишь парня, которому совершенно по боку на меня.       — Бедная, сколько внимания, — Росс усмехнулась, повернув голову. — Каково это — быть Пенелопой Эмерсон? Наверное, невыносимо…       — Заткнись.       Надин тихо усмехнулась, и прикрыла глаза, позволяя темноте сомкнуться, как вода, и утянуть её в это странное, зыбкое состояние между сном и явью. Им было всё ещё неловко рядом друг с другом, как будто если подождать ещё пару минут в этой странной, повисшей в воздухе тишине, Надин скажет, что ошиблась с чувствами, или Пенелопа скажет, что передумала, — и всё, что было между ними за эти дни, рассыплется, как песочный замок.       Но этого не происходило. И обе мялись на месте, не зная, что делать дальше, потому что никто никогда «дальше» и не заходил — ни у одной из них не было ни карты этого маршрута, ни инструкции, ни даже примерного понимания, как вести себя, когда кто-то смотрит на тебя так, будто ты — единственное, что имело значение. Пенелопа встречалась с парнями по приколу — могла ходить с ними за ручки, проводить вечера в кафешках, целоваться, но… что ещё делают пары? Чем это отличалось от простой дружбы, помимо физического контакта, которого ей и не особо-то хотелось? Она никогда не задумывалась об этом раньше, потому что это не имело значения — она просто играла роль, которую от неё ждали, и ничего больше. С Росс… правда хотелось понять. Девушка медленно повернула к ней голову, посмотрела на спокойный профиль — на чуть вздёрнутый нос, пухлые губы, красивый разрез глаз. Хотелось провести по этому лицу пальцами, губами, хотелось зарыться в тонкую шею, вдохнуть этот дурманящий запах, который сводил с ума, и забыть о том, что она вообще когда-либо умела быть одна.       Поппи хотелось быть ближе, но по привычке она продолжала держать дистанцию — не доверять, не подпускать, потому что внутри неё жил тот маленький, испуганный голос, который шептал: что, если Надин просто поспорила с кем-то? Что если это была чья-то глупая шутка, а Росс просто решила написать статью для чайников «как завоевать ледяную королеву» и теперь собирала материал, терпеливо дожидаясь, когда Поппи сдастся окончательно? Что если… что, если она бросит Эмерсон? Что если однажды утром Надин просто проснётся и поймёт, что ошиблась. Пенелопа чувствовала, как вокруг шеи уже завязался узел из собственных чувств к этой девушке — такой тугой, что его нельзя было развязать, — и чувствовала, как он стягивал нежную кожу, как она задыхалась в нём, понимая, что, если этот узел ослабнет, она просто потеряет себя. Девушка думала о том, что непременно останется одна. Что с такой как она, Надин ненадолго.       Поппи задыхалась, представляя это скорое, непременное будущее, которое рисовалось перед её глазами чёрно-серой картиной без единого белого пятна. Глаза горели — противно, жгуче, — в горле першило, и она чувствовала, как к нёбу подступал ком, как внутри всё сжималось от предчувствия неизбежной потери. Ещё никогда она не была так близка к тому, чтобы заплакать за последние несколько лет с тех пор, как перестала позволять себе эту слабость. Ведь Поппи знала наверняка — любить её было не за что. И она боялась того дня, когда Надин это поймёт.       — Мне уже пора, — матрас прогнулся под весом девушки, когда она села на него.       — Нет! — Пенелопа тут же ухватилась за чужое предплечье, повышая голос.       — Что… что такое? Эй, — Надин повернулась к ней прижала её голову к своей груди, где под тонкой тканью майки беспокойно колотилось сердце, и Пенелопа знала, что этот звук был из-за неё.       — Н-ничего, — почти выдох. Голос дрожал, и она ненавидела себя за это, за то, что позволяла себе быть слабой в чужих руках. Она легонько ухватилась за талию Надин, но не решалась прижаться сильнее, не хотела, чтобы Росс узнала, насколько она ей нужна.       Ей было страшно. Страшно, что она могла потерять эту искренность, правду, это тепло, которое было погребено в детстве, когда родители решили, что она уже достаточно взрослая, чтобы стать успешным проектом, и перестали обнимать её по ночам. Руки Надин всегда были тёплыми — она держалась за них каждый вечер. Она видела её улыбку, которая для неё была особенной, а не той, которая принадлежала всем, и от этого внутри разливалось что-то болезненно-приятное. Попытки угадать в чужом поведении некий подвох — не увенчались успехом. Там было только тепло. Только искренность. Надин ждала, пока Пенелопа научится доверять.       — Ложись.       Росс встала, освобождая место, чтобы Поппи могла забраться на кровать полностью. Та смущённо послушалась — впервые без спора, — отвернулась к стене, и чувствовала, как стыд обжигал затылок, спускался по шее, потому что позволила себе всплеск эмоций. Она почувствовала, как Надин ложится позади неё, — матрас мягко прогнулся под её весом, — её правая рука скользнула под шеей Пенелопы, а левая легла на талию, прижимая к себе. Лопатки упёрлись в мягкую грудь Надин, чужое дыхание терялось в её волосах около уха, невесомо касаясь кожи. Эмерсон чувствовала себя в коконе из безопасности, заботы и чужого тепла.       — Засыпай, — голос Росс был тихим, и он обволакивал, как тёплое одеяло, проникал под кожу, оседал где-то глубоко в груди. — Я побуду рядом.       — Тебе нельзя, — Эмерсон воспротивилась, но голос её звучал слабо. Она хотела повернуть голову, чтобы привычно грозно посмотреть, показать, что она не нуждается в няньке, но Надин опередила её — задела губами ухо, едва коснувшись, и у Пенелопы перехватило дыхание. Слова застряли в горле, превратившись в беззвучный вздох.       — Знаю. Я уйду, когда ты уснёшь.       Пенелопа фыркнула — скорее для приличия, чтобы не показаться слишком уступчивой, — но тело её уже расслаблялось в руках Надин. Усталость накатила волнами, затягивая в вязкую дремоту. За эти полторы недели они так делали уже несколько раз — Надин оставалась с ней, пока Поппи не проваливалась в сон. В тишине ночного леса мысли в голове устраивали сущий разбор полётов — тревожные, навязчивые, как назойливые насекомые, от которых невозможно отмахнуться, — и если Надин держала их более-менее в узде, лишь иногда пропуская мимо ушей очень важный монолог Поппи, то вот Эмерсон накрывало тревожностью сильнее, до таких вот эпизодов, когда внутри всё сжималось и ей казалось, что мир рушился и ничего не имело смысла, потому что никто не любит её по-настоящему. Они уже и поссориться успели на этой почве, когда Пенелопа настаивала на том, что они просто «играли», что всё это скоро закончится. А Надин не понимала, в чём была проблема, почему Поппи не могла объяснить ей причину такого поведения, почему предпочитала прятаться за колкостями, вместо того чтобы сказать правду. Но продолжать ссору и настаивать на ответе не хотелось — Росс научилась читать между строк и видеть, что за этим стояло. Поэтому она просто оставалась с Поппи в её отдельной комнате, пока та не засыпала, прижавшись к ней клубочком, как вполне себе приручённый котёнок, всё ещё не до конца верящий, что его не прогонят, а после осторожно выбиралась из уже некрепкой хватки и уходила в свой вожатский домик чуть дальше по тропинке.       Ночь была прохладной и свежей, каждый вдох наполнял лёгкие чистотой, которой не было в городе, где вечно пахло бензином и пылью. Луна тусклым, размытым диском висела на тёмном небе, едва освещая дорогу — её света хватало только на то, чтобы различать очертания деревьев и дорожки. Вокруг не было ни души — только шелест крон, который казался бесконечным разговором леса с ветром, редкие переговоры птиц, и чуть дальше слышалось журчанье ручья, тихое и ровное. Надин остановилась на середине тропинки, вдохнула полной грудью, смотря на небосвод, усыпанный яркими мерцающими веснушками, и думала о том, что Сентфор хоть и не был мегаполисом, но даже там не было видно столько звёзд.       — «Он ушёл в ночь, пообещав вернуться».       Голос Декса раздался из темноты так неожиданно, что Надин заметно дёрнулась, чуть не вскрикнув от испуга, — сердце подскочило, забилось где-то в ушах, и она на мгновение замерла, пытаясь понять, откуда исходил звук, прежде чем её взгляд сфокусировался на фигуре, сидящей у одного из домиков.       — Как же ты заколебал! — выдохнула она, прижимая руку к груди.       Декс рассмеялся с уже привычной слуху хрипотцой. Он сидел у крыльца на раскладном стуле, сжимая в одной руке кружку с чаем, а во второй книгу в потёртой обложке.       — Что-то новое? — кивнув на томик, Надин подошла ближе. Они неплохо сблизились за этими вечерними разговорами перед отбоем.       — Нет, — Декс покачал головой. — Я не так быстро… ну знаешь.       Да, Надин знала. Он рассказал ей об этом на шестую ночь их разговоров — о том, что у него дислексия. Слова на бумаге для него иногда расплывались перед глазами, и ему требовалось в два, а то и в три раза больше времени, чтобы прочитать то, что другие схватывали с лёгкостью. Оказалось, он всё хорошо понимал, если ему объясняли индивидуально, но при обычной системе обучения это давалось тяжело, почти невозможно, и поэтому он так сильно отставал от программы. Вот почему Хоуку было проще притворяться, что ему ничего не нужно, что он не хочет учиться и ему плевать на оценки и на будущее. Они начали делиться друг с другом навыками: он — о природе, о том, как читать следы зверей и определять погоду по облакам, она — о школьных предметах, о литературе, которую так любила, и о том, как можно запоминать информацию, если слова не хотят оставаться в голове. Он, конечно, закатывал глаза, говорил, что ему это не надо и он не собирался сдавать экзамены на вышку, а с окончанием школы просто свалит в закат, но Надин видела в его глазах благодарность.       Росс села рядом на такой же раскладной стул и прижалась головой к стене хижины, чувствуя, как прохладное дерево касалось затылка. Закрыла глаза на мгновение, представляя перед собой напуганный взгляд Поппи.       — Ставлю десять долларов, что вы расстанетесь через месяц, — голос Декса прозвучал буднично, как если бы он обсуждал погоду, а Надин почувствовала, как внутри неё кольнуло лёгкое раздражение.       — Пошёл ты, — она ухмыльнулась, стараясь не показывать, что его слова задели её. — Всего десять?       — Я не азартен, — Декс пожал плечами, делая глоток чая. — И карманы не резиновые. Если буду ставить больше, разорюсь, а у меня ещё планы на мотоцикл.       Девушка покачала головой с улыбкой, чувствуя, как от Декса исходила та же аура старшего брата, что и от Руди, и это сравнение всплывало в её голове всё чаще, даже несмотря на то, как по-разному эти двое относились к миру. Если Брукс был тем типом, который, уча как держаться на велосипеде, бежал бы рядом с тобой и следил, чтобы ты не упал, то Декс, наоборот, подтолкнёт тебя и будет смотреть, как ты падаешь, усмехаясь. Но они оба останутся рядом, чтобы помочь, — просто разными способами. И за всё это время, проведённое рядом с этим парнем, она никак не могла понять, почему Руди так негативно отзывался о нём, почему между ними была эта глухая неприязнь. Да, Хоук, конечно, занимался сомнительной активностью — был в группе сталкеров, которые ходили в Старый Сентфор ради адреналинового кайфа, рисковали, лазая по заброшенным зданиям, прогуливал занятия, явно не заботясь об образовании, устраивался на любые подработки, чтобы иметь деньги для поддержания своего мотоцикла, который он любил больше, чем людей. «Закончу школу и свалю в закат», — твердил он, совершенно не думая о том, что будет за этим закатом, и Надин искренне удивлялась и завидовала этой лёгкости, с которой он относился к жизни, и такому отстранённому безразличию. Казалось, ему было совершенно всё равно на «нормы», «правила», какие-либо «каноны» жизни, на то, что о нём думали другие, считали ли неудачником, — он просто жил, как хотел.       — Слушай.       — М-м?       — Тебе реально не нравится Поппи? — девушка прищурилась, пытаясь уловить его реакцию в полумраке.       Декс цокнул языком почти раздражённо, и отложил книгу на колени, полностью поворачиваясь к подруге. В его тёмных глазах не было ни тени лукавства.       — Реально. Эй, я не слепой, ясно? Она объективно красивая. Просто не мой типаж. Мне как минимум нравятся белокурые, — он ухмыльнулся.       — Как Руди? — вырвалось у Надин вместе с насмешкой.       — Что за? — Декс вытаращился на неё с лёгким ужасом. — Ебанулась?       Надин рассмеялась в кулак, приглушая звук, чтобы не разбудить детей. Видеть Хоука абсолютно обескураженным, потерявшим свою привычную самоуверенность, было настолько забавно, что она не могла сдержаться.       — Почему вы с Руди грызётесь? — спросила она, когда смех утих.       — Пф-ф, я с ним не грызусь, — Декс фыркнул, отводя взгляд. — Он со мной — да. Пай-мальчику не нравится, когда нарушают правила и идут непротоптанной дорожкой. Тебя он, очевидно, терпел, потому что думал, что что-то перепадёт. Обломался, — усмехнулся он и потянулся было к карману штанов в поисках сигарет, но вспомнил, что в лагерь их не брал.       — Я уверена, что вы могли бы подружиться, — в этом утверждении была доля наивности, потому что она видела в них обоих что-то родное.       — Ну да. Знаешь, что случится, если он увидит, как я с тобой разговариваю? В нос мне вдарит.       — Не будет он бить тебя… — начала было Надин, но Хоук перебил её, протянув руку с усмешкой.       — Спорим на десятку?       — Спорим, — она пожала его ладонь.       Они сидели ещё какое-то время вместе, не замечая, как время текло сквозь пальцы, ночь сгущалась, а потом начинала редеть, уступая место первым проблескам рассвета, и звёзды на небе гасли одна за другой. Оказалось, Декс читал «Над пропастью во ржи» — ту самую книгу, которую в классе изучали на последних неделях, и которую он, по его собственному признанию, ненавидел всей душой, но почему-то продолжал читать, находя в Холдене что-то неуловимо родное, что отзывалось внутри его собственного мятежного духа. Надин было приятно помочь другу, поэтому до поздней ночи они задержались вместе, сидя на неудобных раскладных стульях, укутанные в пледы, которые Декс принёс из домика, и пили остывший чай. На слух Декс воспринимал информацию гораздо лучше — как будто произнесённые слова обретали понятную форму, — поэтому несколько глав Росс прочитала ему сама, попутно переговариваясь о происходящем в тексте. Они даже не заметили, как начало светать, — только когда первые лучи солнца пробились сквозь кроны деревьев, окрасив небо в бледно-розовый цвет, и птицы запели громче, приветствуя новый день, они поняли, что ночь прошла, а уже через час нужно будет вставать к детям и делать вид, что они полны сил.       Сказать, что выглядели они нормально, ну… нельзя было. Декс засыпал на ходу — его глаза слипались, моргал он слишком часто, пытаясь прогнать сон, но голова всё равно клонилась вниз, и он то и дело дёргался, просыпаясь от собственного падения, — а Надин, кажется, двигалась на инстинктах, её тело существовало отдельно от сознания, которое давно уплыло куда-то в туманную дымку дремоты. Поппи за ними наблюдала с нескрываемым раздражением: когда Декса в очередной раз дёргал мальчишка из его команды, чтобы тот очнулся и перестал ронять голову, а Надин в очередной раз налетела на стол, ударяясь бедром, и морщилась от боли, которая на секунду прогоняла сонливость. Пенелопа чувствовала, как внутри неё поднималась необъяснимая, бесконтрольная ревность. Если бы она знала, что Надин будет проводить столько времени с Хоуком, то предпочла бы рассорить их, а не поддерживать общение, — она бы нашла тысячу способов помешать их вечерним посиделкам, потому не хотела ни с кем делить Росс. Удивительно, как Надин находила общий язык практически со всеми, — с детьми, с вожатыми, с воспитателями, с Дексом, который обычно никого не подпускал к себе близко, — и исключением были разве что она сама и Оливия. Хотя теперь только Оливия… потому что Пенелопа точно так же поддалась на эти чары, и оказалась опутана той паутиной, которую Надин плела вокруг себя, сама того не замечая.       Когда Росс начала протирать кухонную столешницу, устало вздыхая и растирая ушибленную ногу, Пенелопа бесшумно подошла к ней сзади. Выставила руки по обе стороны от её бёдер, упираясь в стол, и положила подбородок на её плечо. Она почувствовала, как Надин резко напряглась, задержала дыхание, ощутив чужое тело за своей спиной, цветочный запах шампуня, который ласкал обоняние, смешиваясь с ароматом влажной травы.       — Не выспалась, Надин? — голос Пенелопы был тихим, почти шёпотом, но в нём отчётливо слышалась недовольная нота. Надин почувствовала, как по спине пробежал холодок, смешанный с теплом от того, что Поппи стояла так близко.       — Немного… — выдохнула Росс. Она не могла сосредоточиться на словах, потому что всё её внимание было приковано к тому, как Пенелопа касалась её, и тепло разливалось по телу, заставляя мысли путаться и превращаться в кашу.       — И причина даже не я, — Эмерсон почти невесомо коснулась губами чужого уха. — Так чем же ты была занята?       — Я… читала книгу?       — Ты спрашиваешь? — Поппи не сдержала смешок.       — Когда ты так прижимаешься, я соображаю ещё меньше, что происходит.       — А ты… — начала было Эмерсон, но её прервали.       — А вы не пробовали уединиться? — голос Декса раздался с порога, и Надин почувствовала, как Пенелопа вздрогнула, и резко отпрянула. — Поппи, у тебя целая комната в распоряжении, — добавил он, и в его голосе слышалась ленивая усмешка, которая всегда появлялась, когда он хотел вывести подругу из себя.       — Ц-ц, вот и причина, — она упёрла руки в бока, глядя на Декса с привычным высокомерием. — Ты мог бы не приставать к девушкам хотя бы в лагере, Хоук?       — Мог бы, — парень пожал плечами, — но почему нет? — он подошёл к Росс, вальяжно, почти лениво, опустил руку на её плечо и прижал к себе, специально провоцируя Пенелопу. — Смотри, как хорошо смотримся вместе, — усмехнулся он. Надин едва сдерживала улыбку, хотя знала, что это плохо кончится.       — Отвратительно, — Эмерсон резко дёрнула Надин к себе за локоть. — Не трогай её, — голос был низким, почти рычащим. Ревность, которую Надин видела впервые.       — Почему?       — Потому что.       — Ха-ха, — Хоук рассмеялся во весь голос. Он взялся за руку Надин, его пальцы легли поверх её запястья, а Пенелопа сжала её локоть ещё крепче, наблюдая за чужими действиями.       — Прекрати, Декс.        Поппи свела брови к переносице, и в её серо-голубых глазах заплясали искры. Кажется, она действительно начинала злиться, и Декс, который знал, как играть с эмоциями людей, решил довести её до того момента, когда она перестанет контролировать себя. Она должна признать хотя бы при нём — он делал это не со зла, просто хотел увидеть, насколько сильно Пенелопа была готова бороться за неё. Начать хотя бы с этого, — и Надин понимала, что Декс прав, и Поппи нужно было произнести это вслух, хотя бы раз, чтобы они обе осознали своё положение.       — Она же не против, я ничего такого не делаю, да, Надин? — он провёл пальцами по её костяшкам — медленно, почти ласково.       — Хватит трогать мою девушку, — вырвалось у Эмерсон, и она упёрлась рукой в грудь Декса, оттолкнув. Хоук шагнул назад, и в его глазах мелькнуло удивление, смешанное с уважением, не ожидая, что Поппи действительно скажет это вслух.       — Оу-оу, — парень поднял руки вверх, капитулируя перед ней, но она, кажется, была слишком зла, чтобы заметить это, — продолжала крепко сжимать руку Надин, и сверлить его взглядом, полным ярости. Это была не просто ревность, — страх, что она могла потерять Надин.       Росс встрепенулась, когда увидела эту сцену, — она чувствовала горячую руку Поппи, её напряжение, с которым она не желала отпускать, рвение отстоять «их», и внутри разливалась волна трепетного тепла. Было странно видеть её такой — открыто признавшейся, оберегающей, не отдающей, ведь Пенелопа никогда не показывала своих настоящих чувств. Было странно… принадлежать ей и быть от этого в восторге, быть той, за кого она готова была бороться, той, кого она не хотела отдавать никому. Надин мягко сжала руку в ответ, и успокаивающе двигала большим пальцем по кругу по коже Пенелопы, чувствуя, как её пульс неровно бился. Эмерсон чуть вздрогнула, когда почувствовала это движение, и Надин увидела, как она хотела убрать руку, отстраниться, спрятаться за привычной стеной, но Росс не дала, продолжая сжимать её пальцы.       — Эй, знаешь, — Декс уже спрятал руки в карманы, и его голос стал мягче. — Любить и скрывать — не сочетается, Поппи. Это будет только вредить.       — Тебя никто не спрашивал, — Пенелопа ответила холодно. — И больше не смей трогать Надин.       — Да понял я, понял, ха, — он вновь улыбнулся, какой-то тёплой, братской улыбкой, как будто смотрел на маленькую сестрёнку, которая только что научилась отстаивать себя. Посмотрел на их переплетённые руки и добавил, прежде чем выйти: — Вы миленькие, будет жаль, если расстанетесь. Пока.       А Поппи, явно раздражённая, хотела было выйти за ним, чтобы сказать пару ласковых, но Надин не отпустила её, сжала руку крепче. Девушка повернулась с явным напряжением, её грудь вздымалась от злости, щёки горели, но стоило увидеть мягкую, почти нежную улыбку напротив, как Эмерсон обезоружено замерла. Вся её злость, которую она собиралась выплеснуть на Декса, исчезла в один миг, растворилась в тёплом взгляде Надин, которая смотрела на неё так, будто она была чем-то бесконечно ценным.       — Не обращай на него внимания.       Она потянула девушку на себя, и сама упёрлась в кухонный гарнитур, чувствуя, как холодная кромка столешницы впивалась в поясницу, а руки скрестила на талии Пенелопы, не давая ей уйти, и замыкая в кольце. Мышцы Поппи напрягались: тело готовилось к бегству, но лишь застыло в нерешительности, разрываясь между желанием остаться и привычкой уйти.       — Надин, — голос Эмерсон был предупреждающим.       — Что? — Росс склонила голову набок, продолжая ей улыбаться.       В помещении остались только они. Весь мир за пределами этих стен перестал существовать, растворился в утреннем свете, который сочился сквозь занавески, очерчивая силуэты девушек золотистой кромкой.       — Прекрати, нас могут увидеть, — Поппи попыталась отстраниться.       — М-м, — Росс притворно задумалась. — Декс никого сюда не пустит, — в её глазах мелькнула озорная искра, которая всегда появлялась, когда она собиралась сделать что-то запретное.       — Неважно, — Эмерсон положила руки на плечи девушки, отодвигаясь от неё, — скорее попытка сохранить лицо, чем желание уйти, — потому что её пальцы всё ещё сжимали ткань кофты Надин, не желая отпускать. — Нам пора. Нужно работать.       — О, но что же делать, у меня совершенно нет сил.       Росс театрально вздохнула, опустив голову на плечо Поппи, и уткнулась носом в её шею, чувствуя любимый сладкий запах цветов, которым хотелось дышать глубже, впитывая в себя, запоминая каждую его ноту. Она мазнула губами по нежной коже — легко, почти невесомо, — и почувствовала, как Поппи дёрнулась, как её пальцы сжали кофту Надин, сминая ткань в кулаке, и дыхание сбилось на мгновение, выдавая шторм, бушующий внутри.       Надин прижалась сильнее, чувствуя, как тело Пенелопы поддавалось, как оно таяло под её прикосновениями, и рука скользнула по чужой спине — медленно, поглаживая, чувствая провальные чужие попытки сдержать напряжение. Поппи вздрагивала на каждом лёгком движении чужих губ, её дыхание становилось всё более прерывистым, и она боролась с собой, пытаясь не поддаться.       Но когда рука Пенелопы зарылась в волосы Надин, надавливая, прижимая к себе, требуя продолжения, Росс не выдержала — она опустила голову ниже, туда, где изгиб шеи переходил в плечо, и впервые коснулась этого места не губами — кончиком языка, пробуя на вкус, проводя влажную линию от ключицы до самого уха, чувствуя, как Пенелопа выгибалась под ней, а пальцы сильнее сжимали пряди чужих волос.       Росс жадно впилась, втягивая нежную кожу между зубов немного грубо. Сомкнула губы влажным кольцом, создавая вакуум, чувствуя, как кожа натягивалась, как приливала кровь, плавилась под давлением. Надин втягивала её медленно, почти лениво, смакуя каждую секунду, которую Поппи поддавалась ей, не думая о том, как багровый след будет держаться на ней днями. Росс легонько прикусила, чтобы Поппи почувствовав лишь край боли, которая граничила с наслаждением, и услышала, как та выдохнула. Её бёдра дрогнули, подаваясь вперёд, к ней.       — Стой… — голос Пенелопы был хриплым, почти молящим, но ототкнуть её она была не в силах.       И Надин не отпускала. Чувствовала, как чужие ногти проходились по скальпу, как Пенелопа тянула за волосы, чтобы прижать ещё плотнее, чтобы захлебнуться этим ощущением — как Надин грубо втягивает её кожу, делая цвет глубже, насыщеннее, а затем мягко скользит языком. Эмерсон вздрагивала от контраста, её пальцы в напряжении комкали чужую кофту, стягивали ткань, обнажая чужое плечо, и она невольно приподнимала подбородок всё выше, открывая шею, а ладонь сжималась на шее, царапая её ногтями.       — Надин…!       Мир вокруг них сузился до их дыхания, когда Росс наконец оторвалась от неё медленно, с влажным, тягучим звуком. Воздух коснулся раздражённой кожи, которую только что терзали. Тяжело дыша, она чувствовала, как её сердце колотилось где-то в горле, как кровь стучала в висках, и её тёмные глаза — вечная желанная бездна для Пенелопы, в которую она падала снова и снова, не боясь разбиться, — уставились на шею, где расцветал фиолетово-алый цветок с лёгким отпечатком её зубов. Она смотрела на него, чувствуя, как внутри гордость смешивалась с тревогой.       — Дура… — Поппи ухватилась рукой за шею, чувствуя влажность и пощипывание от метки, горящей на коже клеймом принадлежности, и её глаза расширились от осознания того, что произошло. Она облокотилась на столешницу одной рукой, чувствуя, как ноги подкашивались, внутри всё дрожало от той бури, и низ живота тянуло. — Ты… — но слова застряли в горле, потому что она не знала, как выразить то, что чувствовала, — смесь гнева, стыда и желания.       — Прости…       Рука Росс скользнула по щеке Эмерсон, поглаживая разгорячённую кожу. Поппи всё же посмотрела на неё, голубые глаза горели огнём, который она старалась задушить ровным дыханием, но не получалось. А стоило взглянуть на свою покрасневшую, тяжело дышащую девушку, — на припухшие губы, на тёмные волосы, растрёпанные её же пальцами, — и этот огонь становился всё более неконтролируемым, захватывая её и лишая способности думать. Пенелопа скользнула рукой к чужой шее, чувствуя, как под пальцами бился хаотичный пульс — такой же быстрый, как и её собственный, — и царапнула кожу ногтями, оставляя на ней заметные красные полосы, от чего Надин почувствовала электрический разряд. Глаза медленно перевелись с чужих глаз на губы, и во взгляде Поппи было столько желания, что у Росс перехватило дыхание. Она приоткрыла их, позволяя Пенелопе видеть, как она хотела её, читать это по одному лишь взгляду, и Поппи жадно впилась в её губы, кусая, оттягивая, желая подчинить, преклонить перед собой. Если бы она могла, то целовала Надин днями, не останавливаясь, не отрываясь, потому что насколько приятно это было — целовать солнце, которое согревало её изнутри. Тепло, которое дарила Росс, ни с чем нельзя было сравнить — оно было живым, настоящим, проникало под кожу, согревало замёрзшее сердце, заставляло его биться чаще, громче, как будто оно только что проснулось после долгой спячки. Мягкость её губ — запретный плод, который мутил рассудок Поппи своим ядом, но она лишь с удовольствием продолжала его вкушать, не думая о последствиях, и о том, что может случиться завтра, — только здесь и сейчас, только Надин, которая стонала в её губы, только пальцы, которые сжимали талию Пенелопы, притягивая ближе.       — Поппи, Надин! — голос Декса раздался за дверью, резкий и громкий, врываясь в их маленький мир холодным ветром, и обрывая заведённых девушек, заставляя их застыть на месте.       — Блять, — выдохнула Поппи, отодвигаясь. Росс почти улыбнулась, несмотря на ситуацию. — Отпусти, Надин, — голос её был хриплым.       В этот раз девушка не стала противиться и играть — они и так подошли слишком близко к краю, за которым уже не было возврата. Она выпустила её из объятий, позволяя воздуху вновь стать преградой между ними. Девушки неохотно разошлись друг от друга. Тяжёлое дыхание искрило желанием, проигнорировать которое было сродни греху, но выбора не было.       Пенелопа опустила взгляд, заметила, как её одежда растрепалась — рубашка вытянулась из брюк, была расстегнута сверху, и она с досадой поправила её, чувствуя, как пальцы дрожали, — а потом кинула взгляд на Росс и обнаружила то же самое: кофта Надин съехала набок, открывая плечо, и она уже заправляла одежду, не глядя на Эмерсон, сосредоточенная на том, чтобы вернуть себе пристойный вид, и было в этом что-то комичное. Поппи прыснула, не сдержавшись.       — Ч-что? — Надин ошарашенно уставилась на неё, приподняв бровь.       — Нет. Ничего, — Поппи поправила свою кофту, разглаживая складки. — Нам нельзя оставаться наедине, — добавила она.       — Можно, — Надин взяла свою кепку с логотипом Аляски, оставленную до этого на стойке, — и нужно. Просто не в таких… местах, — ироничным жестом она обвела рукой кухню, на что Поппи фыркнула.       — О, думаешь, кухня в летнем лагере — так себе идея? — она приподняла бровь, в её голосе послышалась привычная колкость. — Ну не знаю, мне показалось, очень романтично.       Надин рассмеялась в ответ и мотнула головой, чувствуя, как тепло разливалось внутри неё от осознания, что теперь шутки, сарказм и злость Поппи она могла читать более уверенно — как шифр древней цивилизации, над которым корпел криптограф, наконец начавший его понимать. Она подошла к ней ближе, осматривая её вновь прилежный внешний вид, и заметила, как Поппи стояла с прямой спиной, как ни в чём не бывало, но её взгляд всё ещё был слишком томным. Взяв волосы Пенелопы в руки, она перекинула их вперёд через плечи, чтобы они скрыли засос на шее, и надела на неё свою кепку, поправляя козырёк.       — Осторожно, мисс Эмерсон, — Надин отступила на шаг, рассматривая свою работу, и насмешливо улыбнулась. — На укус комара совершенно не похоже.       — И чья это вина, интересно? — Поппи приподняла бровь, чувствуя, как нота муската органично вплеталась в её цветочный парфюм.       Они вышли с кухни вместе, почти соприкасаясь плечами. На носу оставалось всего лишь пять беззаботных дней, после которых их ждал тесный Сентфор, в котором спрятать секреты было едва ли возможно. И Надин чувствовала, как внутри неё поднималась волна необъяснимой тревоги. Но решение уже было принято — она не отдаст Пенелопу никому.