I'd like to be my old self again, but I'm still trying to find it

Они пробирались обратно в обход наспех возведенных строений, стараясь держаться подальше от мест скопления прессы, чтобы юные Себ и Нико не попали в объективы камер кого-либо еще, кроме людей, связанных строгими соглашениями о неразглашении. Ветер гулял по коридорам между зданиями, принося с собой легкую изморось, но облака к западу от трассы уже начинали рассеиваться, освещая горизонт. Себ всю дорогу жаловался на мерседесовскую кепку, снятую прямо с головы Льюиса и натянутую ему на самые глаза, чтобы скрыть лицо. Нико, раздраженный нескончаемым монологом Себа, выглядел мрачнее грозовой тучи, кутаясь в куртку, одолженную у кого-то из персонала FIA. Льюис старался шагать как можно быстрее, мечтая поскорее прекратить эту пытку. Как они вообще оказались в таком положении? С чисто практической стороны он понимал как, но в детстве, будучи новичками, они и помыслить не могли, что подобное вообще возможно. И вот теперь он, стареющий пилот, вынужден столкнуться лицом к лицу со своим неразрешенным прошлым из-за какого-то совершенно невероятного проявления магии или божественного вмешательства. А возможно, это и вовсе проклятие, которое наслал на него Фернандо после их столкновения — он бы не удивился. Фернандо вполне в своем репертуаре. И вся эта ситуация казалась ему чертовски забавной. Войдя в моторхоум, Льюис захлопнул дверь с такой силой, словно это могло каким-то образом передать его раздражение испанцу. Он сомневался в успехе, но это помогло ему на мгновение почувствовать себя лучше — дало лишнюю секунду, чтобы не концентрироваться на своих гостях, лишнюю секунду, чтобы не заставлять себя смотреть Нико в глаза и не поддаваться притяжению их общей истории. Себ, вполне ожидаемо, плюхнулся лицом вниз прямо на кровать Льюиса. — Она удобная, — послышалось глухое оправдание, пока он устраивался поудобнее между одеялом и матрасом. Прямо в уличной одежде. И в обуви. Льюис подумал, не дать ли кому-нибудь из команды на лапу, чтобы позже занялись внеплановой стиркой. Нико, по крайней мере, аккуратно повесил свою куртку рядом с курткой Льюиса: одна стена, три крючка и две куртки. Пока Льюис ставил чайник, Нико примостился на самом краю дивана, почти не перенося вес на мебель, словно готовый сорваться с места в любую секунду. Льюис наблюдал за ним из кухонной зоны: Нико привычно оглядывал обстановку, подмечая каждую деталь, но делал это так, будто не замечал, что главным объектом внимания Льюиса был именно он, а вовсе не чайник. Льюис откашлялся. — Он у меня уже несколько лет. — Это было своего рода предложение перемирия. — Побольше тех, что были у меня раньше. Нико лишь неопределенно хмыкнул, но снова опустил взгляд на ковер, стараясь не смотреть на личные вещи, которые Льюис держал здесь, чтобы моторхоум казался уютнее. Льюис сделал вид, будто не заметил, как Нико раз за разом возвращался взглядом к фотографии, где он был запечатлен со своим отцом и Ником — к людям, которых этот Нико помнил очень хорошо, а его собственный Нико всегда хранил в памяти как старых друзей. Он протянул Нико его кружку, а затем передал кружку Себу, наслаждаясь мимолетным уютом своего моторхоума. Ему по-прежнему хотелось, чтобы Роско был здесь — с ним все было бы гораздо проще. Возможно, Энджи могла бы прислать фотографию, чтобы поднять ему настроение, если, конечно, там сейчас подходящее время. Он дал себе слово не беспокоить ее слишком часто теперь, когда она больше не была его тренером. Получалось плохо. — И где же тогда Себ? — спросил Нико, внутренне готовясь к спору. Льюис лишь растерянно посмотрел на него. — Он должен быть здесь. Все, кто тебе дорог, стоят тут. Слова «все, о ком ты заботишься так же, как когда-то заботился обо мне, и как больше не заботишься» повисли в воздухе непроизнесенными. Когда-то фотографии с Нико из картинговых времен занимали здесь почетное место, но теперь их сменили новые снимки: фото с Майлзом, с Валттери, с Боно, кадры с семьей. Люди, которые заняли место Нико. Но Себ там действительно был. На одном из снимков — с его прощального ужина. У Нико никогда не было прощального ужина, но Льюис сомневался, что вставил бы такое фото в рамку, даже если бы ужин состоялся. Тогда всё было слишком тяжело. Это причиняло бы слишком много боли. Все равно что расковыривать рану, ожидая, что она заживет. — Я устал, — заныл Себ, отвлекая их обоих от неловкого противостояния. Они лишь посмотрели на него с недоверием. — Нам нужно поспать, — заявил он с абсолютно невозмутимым, даже гордым видом. — Вместе. — Нет. — Нет! Закатив глаза, Себ сел, проигнорировал их дружный отказ, схватил Льюиса за запястье и потянул к себе на кровать. — Ну же, Нико, — взмолился он, пустив в ход свое лучшее оружие — взгляд побитой собаки, который всегда безотказно действовал на Ханну и в какой-то степени на Хорнера. — Это был долгий день. — Прошло всего три часа. — Вот именно! — радостно подхватил Себ. — Долгий день! И я хочу спать. — Я думал, ты хотел поговорить... — голос Льюиса затих, он не совсем понимал, какая роль отведена ему в сценарии Себа. — Позже, — проворчал Себ. — Поговорим позже. Нико взглянул на Льюиса, пытаясь прочесть его мысли так же легко, как делал это когда-то. Он сомневался, что они все еще способны на это. Ему стало интересно, с кем Льюис делает это теперь — с Себом? С Сутилем? С кем-то еще, кого Нико никогда не встречал? Каждая страница, которую он переворачивал, была чистой, словно написанной невидимыми чернилами, различимыми лишь для кого-то другого, но не для него. Свет буквально вырвали у него из рук и заперли в каком-то старом шкафчике. Льюис удерживал его взгляд лишь секунду, но этого хватило. Знак «стоп» сменился зеленым светом. Барьер поднялся. Вышибала отступил в сторону. Нико сбросил туфли и осторожно устроился с другой стороны от Себа, где на кровати оставалось больше места. Кровати едва хватало на троих, и все же они упорно избегали прикосновений — боялись переступить черту. Первым зашевелился Себ. Снова. Он всегда первым нажимал на газ, пока Льюис до последнего жал на тормоз, а Нико застревал где-то посередине, всеми забытый. Но Себ не забыл. Он притянул их обоих к себе, обняв каждого одной рукой. Он прижимал их к себе до тех пор, пока они не уткнулись ему в грудь — пока они не оказались прижаты друг к другу. Все трое лежали в тесном объятии, окутанные ароматами парфюма друг друга, словно это было чем-то простым, легким и естественным. Не будь они самими собой, возможно, всё действительно было бы так просто, но вместо этого они разорвали друг друга на части — так было лучше для окружающих. Они лежали, тесно прижавшись друг к другу, вдыхая запахи друг друга и запечатлевая в памяти ощущение теплых тел рядом. Через несколько минут руки Себа расслабились, когда его окончательно унесло в сон. Нико отодвинулся назад, но остался ближе, чем раньше, едва заметно касаясь Себа, пока их руки соприкасались. Льюис тоже позволил себе немного отстраниться, но не настолько, чтобы лишиться этого тепла. Он просто лежал в тишине, позволяя себе и Нико думать. — А что, если этого «позже» не будет? — прозвучал тихий, едва различимый голос. Но Льюис услышал его. Он всегда его слышал. Голос, который он не мог стереть из памяти. Вопрос, на который он не мог ответить. — Разве это будет плохо? Нико не ответил.

***

Льюис лежал рядом с этими двумя двадцатилетними юношами, слушая, как замедляется их дыхание и разглаживаются морщинки между бровями, и смотрел в потолок своего моторхоума. Всё это должно было казаться знакомым, пробуждая воспоминания о когда-то делимых постелях и пьяных ночах, но на душе было пусто, словно пазл не складывался. Словно он сам больше не подходил этой картине. Это принадлежало старому Льюису, а не ему нынешнему. Он отказался от этого в погоне за острыми ощущениями, которые наполняли его жизнь смыслом, в погоне за победой, которая наконец доказала бы всё всем — и ему самому в том числе. Ему просто нужно было знать, что всё это того стоило. Абсолютно всё. Случайно задев его по лицу закинутой рукой, Себ повернулся в его сторону, обнимая Льюиса за грудь. Оберегая его даже во сне. Льюис усомнился бы в том, что Себ действительно спит, если бы не легкое сопение, нарушавшее его ангельский вид. Он скучал по этому Себу — тому, из времен, когда спорт еще не сломал его, а несправедливость не перекроила его заново. Себ был одним из его самых близких друзей, но вид его лица, каждой морщинки на нем и усталого взгляда слишком сильно напоминал Льюису о том, как им обоим пришлось повзрослеть и как нелегко это далось. Этот Себ всё еще оставался «ребенком паддока», которого все опекали и боготворили. Осознание реальности накроет его лишь позже, после Михаэля, после Даниэля. Насчет Нико... Насчет Нико Льюис не был уверен. Он всегда оставался слишком близкой темой, ранящей слишком остро и глубоко. Эти чувства больше никогда не станут простыми и понятными. Но он пытался. Этот Нико заслуживал попытки, да и его собственный Нико, наверное, тоже — даже если бы тот скорее согласился поужинать наедине с Фернандо, чем признался в этом кому-либо, будь то Себ, его собственный отец или сам Ник. Хотя его накрывала та же усталость, что сморила остальных, Льюис изо всех сил старался не закрывать глаза. Для него это больше не было кошмаром, от которого хотелось сбежать. Скорее, это походило на сон, от которого не хотелось просыпаться. На мгновение показалось возможным снова стать тем мальчишкой, который легко смеялся, спорил о том, кто съест больше пиццы, и всегда был готов к вечеринке. Но он им не был. Уже нет. Он не просто так держал дистанцию, почти не притрагивался к пицце и уж точно не мог позволить себе похмелье. Он променял всё это на медитацию, прыжки с парашютом и тонны салатов. Эти версии Себа и Нико еще не дошли до этого жизненного этапа. Он перевел взгляд с Себа на профиль Нико. Формула-1 еще не успела сломать и его тоже. Этот Нико наверняка правильно питался и тренировался в пределах разумного. Совсем не так, как его собственный Нико даже спустя годы после завершения карьеры. Он вздохнул, взвешивая свои варианты. Если они все еще будут здесь, когда он проснется, они смогут прятаться в его моторхоуме, пока уикенд не закончится — о них позаботятся. Если же они исчезнут... Что ж, Себ уже давно пытался уговорить его позвонить Нико. Возможно, время пришло. Он купит подарки для девочек, если это поможет Нико открыть ему дверь и позволит им наконец нормально поговорить с глазу на глаз, впервые за долгие годы. Его Себ тоже заслуживал подарка — может, что-то связанное с пчелами или просто благотворительное пожертвование. Одновременно как благодарность и извинение за все эти годы, за прошлое и настоящее, и за то, что он не понял всего этого раньше. Возможно, они больше не были теми юношами из его прошлого, которые могли стать кем угодно — которые могли стать его юношами, — и это ранило, но исправить ошибки никогда не поздно. Видеть их счастливыми уже будет достаточно. Он горько улыбнулся и позволил глазам закрыться, в конце концов, он все равно никогда не понимал, почему люди так хотят быть на его месте.