Кристиан Виндзор

В полицейском участке Литтл-Уингинга воняло дешёвым мылом и страхом. Вернон Дурсль сидел на деревянной скамье, сжимая жирные кулаки так, что костяшки побелели. Петунья, прижимавшая к груди сумочку, бегала глазами по грязным стенам, будто ища выход. За дверью, в коридоре, раздавался визг — пронзительный, мерзкий, который мог принадлежать только её обожаемому Дадли. — Я хочу домой! — орал десятилетний увалень, размазывая по щекам сопли и слёзы. — Хочу телевизор! Хочу пирожные! Отпустите меня, жирные свиньи! Соцработница, пожилая женщина с усталым лицом, пыталась успокоить его, но Дадли лягнул её ногой по колену, и она охнула, отшатнувшись. — Этот ребёнок невоспитанный монстр, — пробормотала она, растирая ушиб. — Если его мать так его воспитала, то понятно, почему с другим ребёнком у них всё так плохо. Петунья услышала эти слова сквозь дверь и взвилась, как оса. — Как вы смеете! — закричала она, вскакивая. — Мой сын — идеальный ребёнок! Он просто устал! Вы все сговорились нас погубить! Вернон схватил её за руку и дёрнул вниз, заставляя сесть. — Сиди тихо, дура! — прошипел он, и его лицо налилось багровым. — Ты только всё усугубляешь! — Не смей на меня орать, Вернон! — зашипела она в ответ, выдёргивая руку. — Это ты во всём виноват! Если бы ты не лупил этого ублюдка каждый раз, когда он косо смотрел, мы бы сейчас не сидели здесь! — Я его лупил? — Вернон вскочил, и скамья с грохотом отлетела назад. — Да это ты шептала мне по ночам: «Вернон, он странный, он ненормальный, от него надо избавиться»! Ты ненавидела его больше меня! Ты не давала ему еды, ты запирала его в чулане и делала вид, что его не существует! Петунья побледнела так, что веснушки на её лице стали чёрными пятнами. — Заткнись! — заорала она, размахнувшись и влепив мужу пощёчину. Жирная ладонь оставила красный след на его щеке. Вернон схватил её за плечи и тряхнул так, что у неё клацнули зубы. — Прекратите немедленно! — рявкнул вошедший офицер полиции. Он был молод, но смотрел на них с таким отвращением, будто они были тараканами. — Вы оба сейчас же сядете! В вашем положении драться — последнее дело. Успокойтесь, пока я не применил силу. Они замерли, глядя друг на друга с ненавистью, которая вдруг проступила сквозь годы брака. В этот момент в дверь вошёл Майкрофт Холмс — грузный мужчина в строгом костюме, с папкой под мышкой. Он посмотрел на супругов, на разбитую скамью и вздохнул. — Значит, так, — сказал он ледяным тоном. — Через два часа вас доставят в суд для предварительного слушания. Хотите вы того или нет, но сегодня вечером вы будете спать в камере. Ваш сын Дадли временно переходит под опеку вашей сестры, миссис Марджори Дурсль. Она уже подписала все бумаги. Петунья застонала, хватаясь за сердце. — Нет! Не отдавайте его ей! Она же зверь, она будет морить его голодом! — Лучше, чем вы его кормили? — спросил Майкрофт, поднимая бровь. — У вашего сына ожирение первой степени, кариес, отсутствие каких-либо социальных навыков. Он не умеет ни читать, ни писать, ни пользоваться вилкой. Он лягает взрослых людей. Миссис Дурсль, вы вырастили монстра. Петунья открыла рот, чтобы возразить, но не нашла слов. Она всегда думала, что Дадли — лучший, что она даёт ему всё, а теперь ей говорили, что она его разрушила. — Где Дадли? — прохрипел Вернон. — Я хочу увидеть его. — Вы увидите его в суде, — ответил Холмс. — А пока — соберитесь и попрощайтесь с нормальной жизнью. Вы её больше не увидите. Спустя два часа Дурслей провезли через чёрный ход к зданию суда, но репортёры уже ждали. Они толпились у ворот с громоздкими плёночными камерами и вспышками, освещая лица Вернона и Петуньи как приговорённых преступников. Кто-то крикнул: «Мистер Дурсль, вы жалеете о содеянном?» Вернон попытался спрятаться за курткой, но его огромное тело было слишком заметным. Петунья, наоборот, выпрямилась и задрала подбородок, пытаясь сохранить остатки достоинства, но её трясло. Внутри судебного зала было душно и тесно. На скамьях сидели соседи — миссис Фигг, мистер Деннис, несколько других жителей Тисовой улицы, которые пришли дать показания. Все они смотрели на Дурслей с любопытством, смешанным с отвращением. В углу сидела Мардж с каменным лицом, а рядом с ней — Дадли, который уже не орал, а лишь хныкал, уткнувшись в свою грязную футболку. Судья, пожилой мужчина в очках, строго посмотрел на зал, и голос его прогремел: — Слушается дело о жестоком обращении с несовершеннолетним Гарри Джеймсом Поттером, также известным как Кристиан Виндзор. Обвиняемые — Вернон Дурсль и Петунья Дурсль. Прокурор, слово за вами. Молодой прокурор встал, поправил галстук и начал читать обвинительное заключение. Его голос был ровным, но каждое слово ударяло как молот. — Господин судья, в течение шести лет обвиняемые систематически издевались над ребёнком, вверенным им на попечение. Мальчик был лишён нормального жилья, питания, медицинской помощи и образования. Он проживал в чулане под лестницей, площадью менее двух квадратных метров, без отопления и вентиляции. У него не было кровати — он спал на матрасе, набитом соломой. Согласно заключению врачей, у него зафиксированы множественные гематомы, переломы пальцев, хроническое недоедание, замедление физического развития. Петунья зажмурилась, стараясь не слушать, но слова проникали в уши. — Соседи, — продолжал прокурор, — дали показания, что они видели, как мистер Дурсль таскал мальчика за волосы и бил ремнём. Мисс Фигг, ваша соседка, заявила, что слышала плач по ночам и видела, как мальчика выгоняли на улицу в одной рубашке зимой. — Это ложь! — выкрикнул Вернон, вскакивая. — Она старая выжившая из ума карга! Она просто нас ненавидит! — Сядьте, — рявкнул судья, стукнув молотком. — Ещё одно слово, и я добавлю вам неуважение к суду. Вернон сел, но его лицо побагровело до фиолетового. Затем вызвали миссис Фигг. Она подошла к трибуне, нервно теребя платок, и тихо, но чётко подтвердила все показания. Она рассказала, что Гарри часто просил у неё хлеба, когда его не кормили, и что на его руках всегда были ссадины. — Я хотела вмешаться, — сказала она, — но боялась. Мистер Дурсль такой… внушительный. Я просто закрывала глаза, и теперь мне стыдно. Петунья не выдержала. Она вскочила с места и закричала: — Вы все сговорились! Мы взяли сироту, мы дали ему кров! Мы старались, но он был ненормальным! Он делал странные вещи! Он портил нашу репутацию! — Заткнись, Петунья! — заорал Вернон, пытаясь удержать её. — Не смей меня затыкать! — завопила она, поворачиваясь к нему. — Ты всё испортил своим ремнём! Если бы ты не бил его, мы бы не сидели здесь! Они начали толкать друг друга прямо в зале суда. Петунья вцепилась ногтями в лицо Вернона, оставляя кровавые царапины. Вернон схватил её за волосы и дёрнул так, что она взвизгнула. Судья стучал молотком, полицейские бросились их разнимать, но супруги продолжали кричать и ругаться — грязно, по-базарному, не стесняясь в выражениях. — Сука старая! — орал Вернон. — Козёл жирный! — вторила Петунья. Дадли, наблюдая за этим, заревел так громко, что заложило уши. Он вскочил и ударил ногой по скамье, попав по ноге Мардж, которая оттолкнула его с такой силой, что он упал на пол и забился в истерике. — Суд откладывается на пятнадцать минут! — объявил судья, вытирая пот со лба. — Уведите обвиняемых в подсобку и приведите их в порядок. Если они ещё раз устроят сцену, я прикажу заковать их в наручники. В коридоре репортёры, сжимавшие свои громоздкие камеры, толкались в надежде сделать новый кадр. Они засняли, как Вернона и Петунью уводят, разодранных и запыхавшихся, а Дадли — брыкающегося и визжащего — буквально волокут за руки. На следующее утро все газеты выйдут с заголовками: «Родители-монстры устроили драку в зале суда». Когда суд возобновили, Дурслей приковали наручниками к стульям. Вернон пытался сохранять достоинство, но его лицо всё ещё кровоточило от царапин. Петунья молчала, вытирая слёзы и глядя перед собой пустым взглядом. Зачитали письменные показания Гарри Поттера, которые он дал во дворце в присутствии психолога. Голос секретаря звучал монотонно: — «Я боялся, когда дядя Вернон брал ремень. Он бил меня за всё — за то, что я смотрю не так, за то, что я много ем или мало ем. Тётя Петунья не пускала меня в туалет, когда я просился, и запирала в чулане с пауками. Дадли бросал в меня игрушки и смеялся, когда я плакал. Я не знал, что можно жить по-другому». Петунья закрыла лицо руками. Она слышала слова мальчика, но не могла поверить, что они правда. Она всегда считала себя доброй, заботливой, просто строгой. Но судья, прокурор и присяжные видели всё иначе. Судья огласил приговор голосом, в котором не было ни капли жалости: — Вернон Дурсль, за жестокое обращение с несовершеннолетним, систематические побои, причинение вреда здоровью и халатность — вы приговариваетесь к восьми годам лишения свободы с отбыванием в колонии строгого режима. Петунья Дурсль, за соучастие, жестокое обращение и халатность — к пяти годам лишения свободы. Петунья закричала. Она вскочила, загремев наручниками, и завопила так, что у многих заломило уши: — Это несправедливо! Я мать! Я хотела как лучше! Вы все ненавидите меня за то, что я нормальная! — Вы не мать, — жёстко сказал судья, перекрывая её голос. — Вы — тюремный охранник для маленького мальчика, который должен был любить вас и доверять вам. Вы его предали, Петунья Дурсль. И теперь вы заплатите за это. Дадли, услышав слово «тюрьма», заорал так, что стёкла задребезжали. Его тётя Мардж попыталась его удержать, но он вырвался и ударил её локтем в челюсть. У неё хрустнула челюсть, она вскрикнула, и полицейские уже в третий раз за сегодня бросились унимать дикого ребёнка. — Это ваше воспитание! — крикнула Мардж, сплёвывая кровь, и ткнула пальцем в Петунью. — Ты сделала из него животное! Будь он проклят! Дадли рыдал и вырывался, пока его не утащили из зала. Полицейские надели на него наручники, хотя он был ребёнком, и вывели в коридор, где журналисты защёлкали затворами, запечатлевая финальную сцену: ожиревший, заплаканный мальчик с перекошенным ртом, который кричал на весь мир, что его «папу и маму посадили». Вернон сидел неподвижно, глядя перед собой остекленевшими глазами. Его руки дрожали. Он только что понял, что в следующие восемь лет его ждёт не тёплый дом с телевизором, а холодная тюремная камера, где его огромное тело будет мишенью для насмешек и издевательств. Он посмотрел на Петунью — свою жену, с которой они теперь будут в разных тюрьмах, и не чувствовал ничего, кроме пустоты. — Ты убила меня, — прошептал он, глядя на неё. — Если бы ты не ненавидела эту магию, если бы ты не заставляла меня быть жестоким… — Я? — Петунья подняла на него заплаканное лицо. — Это ты всё испортил своим ремнём и своей злостью. Ты никогда не умел контролировать свой характер. Я просто хотела спокойной жизни. А ты всегда всё портишь. Они смотрели друг на друга с ненавистью, которая стала единственным, что у них осталось. Судья объявил перерыв. Конвоиры начали выводить осуждённых. Дадли, уже в коридоре, всё ещё визжал, но его крики стихали по мере того, как его увозили в машину соцопеки. Мардж, зажимая рукой сломанную челюсть, махнула рукой на прощание и сказала полицейскому: — Заберите его в интернат. Я не собираюсь нянчиться с этим чудовищем. Мне не нужны чужие проблемы. Петунья услышала эти слова и забилась в истерике, когда её тащили в служебный автомобиль. — Не отдавайте моего сына! Я исправлюсь! Я стану хорошей матерью! Но её крики утонули в гуле двигателей и щёлканье фотокамер. Репортёры, скопившиеся у выхода, уже строчили в блокнотах заметки о том, как «женщина-монстр молила о пощаде». Час спустя решётчатый фургон увозил Вернона и Петунью в разные стороны. Вернон смотрел на пейзажи Литтл-Уингинга, которые проплывали за мутным стеклом, и думал о том, как они когда-то переехали сюда, мечтая о тихой жизни. Теперь эта мечта стала адом. А в Букингемском дворце Кристиан сидел на коленях у королевы Елизаветы и слушал, как она читает ему «Винни-Пуха». Он не знал ни о суде, ни о приговоре, ни о том, что двое людей, которые мучили его, теперь будут гнить в тюрьме. Он знал только, что бабушка держит его за руку, Уильям ждёт его завтра на новую игру, и что за окном светит солнце, такое же тёплое, как его сердце, впервые научившееся не бояться.