Кристиан Виндзор

Прошло две недели с тех пор, как Кристиан — мальчик, который всё ещё иногда называл себя Гарри, — переступил порог Букингемского дворца. Он научился пользоваться вилкой и ножом, перестал прятать еду в карманы и даже начал здороваться с прислугой без прежнего испуга. Но самым трудным для него оказалось другое: говорить о том, что он чувствует. — Кристиан, тебе нравится этот суп? — спросила Диана за обедом, заметив, что мальчик ковыряется в тарелке. Он поднял на неё зелёные глаза и замер. Вопрос был таким простым, но в голове у него не было ответа. Ему никогда не задавали таких вопросов. В чулане еду не выбирали — её либо давали, либо нет. Ему не приходило в голову, что его мнение вообще может кого-то интересовать. — Я… не знаю, — пробормотал он. — Хочешь, попробуем разобраться? — мягко предложила Диана. — Закрой глаза и прислушайся к себе. Тебе тепло или холодно от этого супа? Приятно или нет? Кристиан послушно закрыл глаза. Он чувствовал тепло в животе, лёгкий запах укропа и сливок. Это было приятно. Он кивнул. — Нравится, — сказал он тихо, и на его лице появилось удивление — будто он сам только что открыл что-то важное. — Отлично! — Диана улыбнулась. — А теперь скажи, что тебе не нравится. Вот, например, брокколи. Ты её любишь? Кристиан посмотрел на зелёные соцветия на своей тарелке. Он помнил, что в чулане иногда получал остатки брокколи — холодные, липкие, с запахом старого жира. Он помотал головой. — Не нравится. — Молодец, — похвалила его Елизавета из-за стола. — Ты учишься понимать себя. Это очень важно. Никогда не бойся говорить, что тебе что-то не по душе. Кристиан почувствовал, как внутри него разливается странное тепло — не от еды, а оттого, что его слова имели значение. Он решил, что будет учиться дальше. На следующий день в гостиную вбежал Уильям — светловолосый мальчик чуть старше Кристиана, с озорными голубыми глазами. Он остановился перед новым знакомым и широко улыбнулся. — Привет! Меня зовут Уильям. Мама сказала, что ты теперь живёшь здесь. Хочешь поиграть? Кристиан неуверенно кивнул. Он никогда не играл с другими детьми. Дадли и его друзья только дразнили его и отбирали еду. Но Уильям смотрел на него без насмешки — только любопытство. — Мы будем играть в съедобное и несъедобное! — объявил Уильям и вытащил из кармана мячик. — Я буду бросать тебе мяч и называть что-то. Если это съедобное — ты ловишь. Если несъедобное — отбиваешь. Понял? Кристиан кивнул, хотя не совсем понимал правила. Уильям отступил на несколько шагов и крикнул: — Яблоко! Он бросил мяч. Кристиан машинально поймал его — яблоко было съедобным, он знал это. Уильям радостно захлопал. — Правильно! А теперь… Камень! Мяч полетел снова. Кристиан на мгновение задумался — камни не едят. Он отбил мяч ладонью, и тот отскочил в сторону. — Отлично! — засмеялся Уильям. — А теперь… Стул! Кристиан снова отбил мяч. Потом были «мороженое» — поймал, «книга» — отбил, «пицца» — поймал. Он начал улыбаться. Игра была простой и понятной, и он чувствовал себя почти как обычный ребёнок. Когда Уильям крикнул «Брокколи!», Кристиан на секунду задумался, а затем поймал мяч. — Брокколи съедобная, но я её не люблю, — сказал он и сам удивился своей смелости. Уильям расхохотался. — Я тоже её не люблю! — признался он. — Но мама говорит, что она полезная. А ещё мы теперь братья, так что мы должны вместе не любить брокколи. Кристиан почувствовал, как его сердце наполняется чем-то тёплым. «Братья» — слово, которое он никогда не думал услышать в свой адрес. Вечером за ужином он сам, без подсказки, сказал: — Мне не нравится брокколи. Елизавета улыбнулась и кивнула. — Запомним, дорогой. В следующий раз тебе положат что-то другое. Кристиан почувствовал себя почти счастливым. Почти — потому что где-то глубоко в душе всё ещё жил страх, что это счастье могут отнять. А тем временем в Литтл-Уингинге наступило утро, которое Дурсли запомнят надолго. Петунья Дурсль проснулась с ощущением, что день будет идеальным. Птицы пели за окном, солнце ласково заглядывало в спальню, а из кухни доносился запах свежих тостов. Она улыбнулась своему отражению в зеркале и спустилась вниз. Дадли был на редкость спокоен — сидел за столом и смотрел телевизор, не требуя добавки. Вернон ворчал на цены на бензин, но без обычной ярости. Петунья готовила завтрак и наслаждалась тишиной. О том, что в доме когда-то жил ещё один ребёнок, никто не вспоминал. Чулан под лестницей был заперт, и Петунья поклялась себе, что никогда больше не откроет эту дверь. — Какой чудесный день, — промурлыкала она, разливая чай. — Прямо как в рекламе. Вернон согласно хмыкнул. — Наконец-то в доме порядок, — проворчал он. — Никаких этих… штучек. Они даже не заметили, что за окном остановился чёрный автомобиль. Стук разбитой двери эхом разнёсся по идеальному пригороду Литтл-Уингинга. В два часа пополудни тишина Тисовой улицы взорвалась рёвом полицейских сирен и топотом тяжёлых ботинок, разносящих в щепки аккуратный фасад номера четыре. Внутри Вернон, сидевший в кресле с газетой, подскочил как ужаленный, опрокинув чайный столик. Петунья, стоявшая у плиты, застыла с лопаткой в руке, а Дадли, развалившийся на ковре перед телевизором, завопил так, что дрогнули стёкла. — ЧТО ЭТО?! — заорал Вернон, наливаясь багровой краской. — КТО ВЫ ТАКИЕ?! Я ВЫЗОВУ ПОЛИЦИЮ! — Мы и есть полиция, мистер Дурсль, — холодно ответил мужчина в длинном пальто, переступая через порог с папкой в руках. — Майкрофт Холмс, правительственный консультант. По поручению Её Величества. Вслед за ним в гостиную ввалились четверо крепких полицейских в форме и две женщины в строгих костюмах — из отдела по делам несовершеннолетних. Одна из них, сухая как палка, с пронзительными глазами, окинула комнату взглядом и нахмурилась. — Где мальчик? — спросила она ледяным тоном. — Гарри Поттер. Петунья судорожно сглотнула. Её лицо, ещё минуту назад сиявшее утренней безмятежностью, стало пепельно-серым. — Мальчик? Какой мальчик? — пискнула она, пытаясь изобразить непонимание. — У нас нет никакого мальчика. Только наш родной сын Дадли, послушный, воспитанный... — Врёте, — перебил Холмс. Он шагнул к чулану под лестницей и дёрнул за ручку. Дверь была заперта. Он сделал знак полицейскому, и тот сбил замок одним ударом ноги. Из тёмного отверстия пахнуло сыростью, пылью и застарелым потом. На полу валялся матрас, пропитанный мочой, несколько грязных тряпок и пустая миска. Петунья побледнела до синевы. Вернон замер, как бык перед закланием. — Это… это просто кладовка, — выдавил он. — Мы храним там старые вещи. — Старые вещи, — повторил Холмс. Он нагнулся, поднял с пола детский носок и поднёс к лицу, брезгливо поморщившись. — Или вы называете «старыми вещами» шестилетнего ребёнка? Вы держали его здесь. Без света. Без тепла. Без еды. Дадли, который всё это время визжал на ковре, вдруг перестал и уставился на полицейских мутными глазами. Его жирное лицо скривилось в гримасе непонимания, и он заорал с новой силой: — ГДЕ МОЙ ХОТ-ДОГ?! Я ХОЧУ МУЛЬТИКИ! МАМА, Я ХОЧУ МУЛЬТИКИ! Он начал кататься по полу, колотя руками и ногами, как огромный неуклюжий детёныш моржа. Одна из женщин из опеки сделала шаг к нему, но Петунья вскинулась, закрывая сына собой. — НЕ ТРОГАЙТЕ МОЕГО МАЛЬЧИКА! — заорала она, и голос её сорвался на визг. — ОН НЕ ВИНОВАТ! ОН ХОРОШИЙ МАЛЬЧИК! ОН ПРОСТО ХОЧЕТ ЕСТЬ! — Миссис Дурсль, — сказала женщина-инспектор, не повышая голоса, но так, что Петунья осеклась. — Мы пришли не за вашим сыном. Мы пришли за тем, кто жил в чулане. Где он? Петунья открыла рот, но не смогла произнести ни слова. В её голове пронеслась мысль: мальчишка исчез неделю назад, и она была рада, что его больше нет. Она думала, что всё кончилось, что они снова будут нормальной семьёй. — Он… он сбежал, — выдавил Вернон. — Мы не знаем, где он. И знать не хотим. Он был ненормальным! — Вы не заявили о пропаже, — сухо сказал Холмс. — Вы даже не сказали соседям. Вы просто стёрли его из своей жизни, как будто его никогда не существовало. И теперь вы объясните суду, почему ребёнок, который находился под вашей опекой, оказался в королевском дворце с признаками систематических побоев и истощения. Слово «королевский» ударило по Петунье, как ток. Её глаза расширились, губы задрожали. — Какой королевский? — прошептала она. — Он… он был сыном моей сестры. Она была… ненормальной. И он такой же. Мы боялись, что он испортит нашу репутацию. — Репутацию? — переспросила женщина из опеки с ледяным смешком. — Миссис Дурсль, вы заперли ребёнка в чулане на шесть лет, били его, морили голодом, а беспокоились о репутации? Вы вообще слышите, что говорите? Из коридора донеслись голоса — к дому уже стягивались соседи. Миссис Фигг, закутанная в платок, стояла у калитки и что-то оживлённо рассказывала репортёрам. В 1986 году не было телефонов с камерами, но телевизионщики уже выгружали из фургона громоздкую аппаратуру — камеры на плечах, длинные микрофоны. Журналисты из газет, с блокнотами и фотоаппаратами, лезли через ограду. — МИСТЕР ДУРСЛЬ! МИССИС ДУРСЛЬ! — закричали они с улицы. — ПРАВДА ЛИ, ЧТО ВЫ ДЕРЖАЛИ РЕБЁНКА В ПОДВАЛЕ? ПОЧЕМУ ВЫ НЕ ЗАЯВИЛИ О ПРОПАЖЕ? КАКОВА ВАША РЕАКЦИЯ НА НОВОСТЬ, ЧТО ОН ЧЛЕН КОРОЛЕВСКОЙ СЕМЬИ?! Вернон попытался закрыть шторы, но его руки тряслись так сильно, что он уронил карниз. Петунья прижала Дадли к себе, но он вырывался, орал и пинался, требуя, чтобы «эти дяди и тёти ушли». Один из полицейских схватил мальчика за руку, чтобы утихомирить, и Дадли, не привыкший к грубости, завизжал так, что заложило уши. — ВЫ МОЕГО СЫНА НЕ ТРОГАЙТЕ! — взвизгнула Петунья. — ВЫ НЕ ИМЕЕТЕ ПРАВА! ОН ХОРОШИЙ МАЛЬЧИК! ОН НИКОГДА НИЧЕГО ПЛОХОГО НЕ ДЕЛАЛ! — Он никогда не делал плохого, — прозвучал спокойный голос Майкрофта, — потому что вы никогда не давали ему возможности. А теперь — вы поедете в участок. Петунья забилась в истерике, вцепившись в косяк двери: — Я НИКУДА НЕ ПОЕДУ! У МЕНЯ РЕПУТАЦИЯ! ЧТО СКАЖУТ СОСЕДИ?! — Соседи уже всё сказали, — ответил Холмс, кивая на окно. — Миссис Фигг, мистер Деннис, даже почтальон. Они видели, как вы выгоняли мальчика без обуви в снег. Как он просил еду, а вы его били. Репутация у вас теперь одна — на всю страну. Вернон, наконец, не выдержал. Он рванул к Холмсу, пытаясь схватить его за грудки, но полицейские скрутили его за секунду. Его усатое лицо исказилось в бессильной злобе. — ВЫ НЕ ЗНАЕТЕ, ЧТО ЭТО ЗА МАЛЬЧИШКА! — прохрипел он. — ОН ВЫТВОРЯЛ СТРАННЫЕ ВЕЩИ! ОН ОПАСЕН! — Опасен для вашей ложной репутации, не иначе, — парировал Холмс. — Уведите их. Через два часа в участке Дурслей поместили в разные комнаты. Вернона и Петунью — в маленький кабинет с одним столом и тремя стульями. Дадли — в соседнюю, где соцработники безуспешно пытались его успокоить. Он выл, требовал сладкое и грозился, что его папа всех уволит, потому что «папа всё может». Когда дверь открылась и вошёл адвокат мистер Томпсон, Вернон надеялся увидеть спасение. Но Томпсон был бледнее обычного, и его портфель дрожал в руке. Он сел, не поздоровавшись, и положил на стол толстую папку. — Вернон, Петунья, — начал он, и голос его звучал как приговор. — Я только что ознакомился с материалами. Вы не представляете, в каком дерьме вы увязли. Петунья сжалась на стуле. Её глаза, раньше такие холодные и надменные, теперь бегали, как у загнанного зверька. — Генри, — заискивающе выдавила она, — мы же всегда платили вам вовремя! Вы нас вытащите? Мы не виноваты! Мальчишка сам во всём виноват! Томпсон молчал несколько секунд, а затем медленно, с отвращением покачал головой. — Петунья, вы держали ребёнка в чулане шесть лет. Шесть. Лет. В чулане, где температура зимой опускалась ниже нуля. Он спал на матрасе, пропитанном мочой. Он не ходил в школу, не получал медицинской помощи. Соседи показали, что он выходил из дома только для того, чтобы вынести мусор или купить вам продукты. У него на теле зафиксированы следы десятков ударов ремнём, ветками, даже пряжкой. У него была недоедание на грани дистрофии. Вы жестоко обращались с ребёнком, миссис Дурсль. И вы, Вернон, наносили ему эти удары. Вернон попытался перебить, но Томпсон поднял руку. — Я говорю сейчас не как адвокат, а как человек, которому завтра придётся стоять перед судьёй и пытаться защитить вас, зная, что вы — дерьмо. Вы не просто жестокие родители. Вы — чудовища, которые украли детство у ребёнка, который оказался королевской крови. Сейчас в газетах ваши фотографии на первой полосе. У вас нет репутации, Петунья. У вас есть только ненависть всей страны. Петунья разрыдалась — не от раскаяния, а от ужаса. Она всегда носила маску идеальной матери, идеальной жены, идеальной хозяйки. И эта маска была разбита вдребезги. — Что будет с Дадли? — прошептала она. — Мой мальчик… ему нужна мама… Томпсон горько усмехнулся. — Дадли уже здесь. Его временно изымут. Сестра Вернона, Мардж, подала заявление на опекунство. В этот момент дверь кабинета открылась, и в комнату ввалилась сама Мардж Дурсль — в ярко-розовом костюме, с чемоданом и выражением лица, которое говорило: «Я здесь, чтобы всё решать». — Я забираю Дадли, — рявкнула она, не здороваясь. — Сейчас же. Я знаю, что надо делать с детьми. Петунья вскочила, вцепившись в руку мужа. — НЕТ! ТЫ НЕ ПОСМЕЕШЬ ЗАБРАТЬ МОЕГО МАЛЬЧИКА! ОН — МОЙ! Мардж оскалилась в улыбке, похожей на волчий оскал. — Твой мальчик — жирный, избалованный, вонючий монстр, который орет целый день и требует конфет. Я сделаю из него человека, если это вообще возможно. И знаешь, Петунья, — она шагнула ближе, и в её голосе зазвучала ледяная злоба, — если ты думаешь, что я буду с ним нянчиться, как ты, — ты ошибаешься. У меня дома нет игрушек, нет телевизора, никаких сладостей. Он будет мыть полы, убирать посуду и молчать. Если он хоть раз заорет, я его выпорю. Вот что такое воспитание, а не твой беличьи пляски вокруг золотого тельца. Петунья завизжала, схватила со стола тяжёлую пепельницу и швырнула в Мардж, но та ловко увернулась. Пепельница разбилась о стену, осыпав Вернона серым пеплом. — УБИРАЙСЯ! — кричала Петунья, вся в слезах, с размазанной тушью, с волосами, выбившимися из причёски. — ДАДЛИ НЕ ПОЙДЁТ К ТЕБЕ! — А куда он пойдёт? — парировала Мардж. — В приют, где его будут кормить кашей и воспитывать чужие люди? Или к тебе, в тюремную камеру? Ты, Петунья, вообще никогда не воспитывала детей. Ты вырастила ожиревшего невротика, который не умеет даже ложку держать. Так что выбирай: либо я, либо интернат. Петунья рухнула на стул, закрыв лицо руками. Рыдания сотрясали её худые плечи. Вернон молчал, уставившись в пол. В нём не осталось ни злобы, ни силы — только пустота. Дадли, сидевший в соседней комнате, снова заорал, услышав голоса. Его визг прорывался через стены, смешиваясь с шумом репортёров за окном и треском полицейских раций. — Я ХОЧУ ДОМОЙ! — вопил он. — МАМА! ПАПА! ОНИ НЕ ДАЮТ МНЕ ТОРТ! Соцработник, пытавшаяся его успокоить, вышла из комнаты с бледным лицом. — Он неконтролируем, — сказала она Томпсону. — За час он ударил двух сотрудников, сломал стул и вылил чай на себя. Я рекомендую поместить его под временную опеку с жёстким режимом. Мардж зловеще усмехнулась. — Вот видишь, Вернон? Твой сын уже уголовник в зародыше. Будь он моим, я бы с первого года выбила из него эту дурь. А теперь — подпиши бумаги. Вернон, не поднимая глаз, взял протянутую ручку и поставил дрожащую подпись. Петунья, увидев это, взвыла в голос. — ТЫ НЕ МОГ! — закричала она. — ТЫ ПРЕДАЛ ЕГО! — А что мне было делать? — прорычал Вернон, поднимая на неё красные глаза. — Ты сама во всём виновата! Это ты привела этого проклятого мальчишку в дом! Ты ненавидела его, и я ненавидел его! И теперь мы здесь, потому что ты не смогла быть нормальной женщиной! Петунья застыла, как громом поражённая. Впервые муж накричал на неё при посторонних. Впервые он прямо обвинил её в том, в чём они оба были виноваты. — Я… я не… — залепетала она, но Томпсон перебил. — Хватит! — рявкнул он, вставая. — Через час вас переведут в камеры предварительного заключения. Суд состоится через неделю. Мардж забирает Дадли прямо сейчас. Советую вам обоим подумать о том, что у вас было время исправиться, и вы им не воспользовались. Вы заслужили то, что получаете. Он вышел, хлопнув дверью. Мардж подхватила свой чемодан, оглянулась на плачущую Петунью и с отвращением сказала: — Ты всегда была дрянной матерью, Петунья. Теперь весь мир это знает. Не приходи ко мне, когда выйдешь. Я не хочу тебя видеть. Она вышла, и через минуту в коридоре послышался новый вопль Дадли — когда его забирали, он брыкался так, что сшиб с ног одного из полицейских. Его голос стих вдали, смешиваясь с шумом улицы. Петунья и Вернон остались одни. Она смотрела на него с ненавистью, смешанной с отчаянием, а он — в стену, где раньше висела их семейная фотография, которую теперь убрали вместе с другими вещдоками. В комнате пахло потом, страхом и разбитыми мечтами о нормальной жизни. За окном репортёры, узнав, что Дадли увели, с новой силой принялись задавать вопросы, но Дурсли уже не слышали их. Они слышали только звон кандалов, которые они сами надели на себя, когда решили, что один ребёнок — плохой, а другой — хороший, просто потому, что так им было удобно. Через час их отвели в камеры — разные, но одинаковые, без окон, с железными кроватями и тусклым светом. Петунья лежала на тонком матрасе, глядя в потолок, и думала о том, что утром она мечтала о том, как нальёт себе чаю и будет смотреть новости. Теперь новости смотрели на неё, и в них она была главной злодейкой страны.

***

А в Букингемском дворце, в это же время, Кристиан сидел в своей комнате на полу и слушал, как Уильям объясняет ему правила новой игры. — А теперь ты называешь, а я ловлю, — сказал Уильям, протягивая мяч. Кристиан взял мяч и на мгновение задумался. — Любовь, — тихо сказал он, не зная, съедобное это или нет. Уильям на секунду растерялся, а затем широко улыбнулся. — Это съедобное, — сказал он, поймав мяч. — Но не для живота. Для сердца. Кристиан улыбнулся в ответ и почувствовал, что впервые в жизни его сердце действительно было сытым.