Две стороны одной луны

Октябрь перевалил за середину, и Воронеж окончательно погрузился в осеннюю хмарь — серую, сырую, с низким небом, которое давило на город своей тяжестью, и с холодным ветром, который гулял по улицам, срывая последние листья с деревьев и швыряя их в лица прохожим. Антон Шастун шёл по коридору школы номер сорок семь, и его шаги были уверенными, почти как у победителя, который знает, что весь мир у его ног. Он улыбался своей привычной, ослепительной улыбкой, и эта улыбка была направлена на всех, кто попадался на пути, но на самом деле он никого не видел. Он видел только себя — своё отражение в стеклянных дверях, своё отражение в глазах девчонок, которые замирали, когда он проходил мимо, своё отражение в лицах учителей, которые хвалили его за успехи и прощали ему прогулы. Что-то изменилось в нём за последние две недели. Или, может быть, это изменилось вокруг него, а он просто подстроился, как вода принимает форму сосуда, в который её наливают. Дима Позов, который шёл рядом, чувствовал это изменение, но не мог точно сказать, что именно произошло. Антон стал другим — более громким, более самоуверенным, более требовательным к вниманию. Он перестал спрашивать мнение Димы, перестал слушать его советы, и всё чаще в его разговорах появлялись нотки превосходства, которые раньше были ему несвойственны. «Шастун, ты сегодня на дискотеку?» — спросил кто-то из пацанов, когда они проходили мимо. Антон обернулся, улыбнулся и сказал: «А ты сомневаешься? Без меня там скучно будет». И в его голосе не было той лёгкой, доброй самоиронии, которая была раньше. Была уверенность, почти наглость, которая заставляла Диму хмуриться, но он не решался ничего сказать. Ира Кузнецова ждала его у входа в класс. Она стояла, прижимая к груди учебник и улыбаясь той своей улыбкой, которая была одновременно счастливой и униженной. Её каштановые волосы были аккуратно уложены, голубые глаза сияли, и она была одета в модную куртку, которую ей купили родители на прошлой неделе. Она выглядела как идеальная девушка — красивая, ухоженная, преданная. Но Антон едва взглянул на неё, когда проходил мимо, бросив короткое: «Привет», и скрылся в классе. Ира опустила глаза, и в них на мгновение мелькнула боль, которую она тут же спрятала за новой улыбкой. Она привыкла, что Антон не замечает её, что он ставит её на второе место после своих друзей, своих планов, своей популярности. Она знала это, но продолжала любить его, потому что быть с Антоном Шастуном было как быть у края пропасти — страшно и восхитительно одновременно. Она входила в класс следом за ним, садилась на своё место и смотрела на его спину, вдыхая запах его одеколона, который остался в воздухе после того, как он прошёл. Антон действительно начинал зазвездиться. Это началось незаметно — с нескольких пятёрок, которые он получил за сочинения, списанные у Иры, с похвалы учителей, которые называли его «талантливым и перспективным», с того, что его поставили диджеем на школьную вечеринку. Но потом это переросло в нечто большее. Его фотография появилась в школьной газете с подписью «Лучший ведущий школьных мероприятий». Его имя стали называть на линейках, когда объявляли победителей каких-то конкурсов, в которых он не участвовал, но его всё равно хвалили, потому что он был лицом школы. Девочки начали писать ему записки, оставлять их в его рюкзаке, подкладывать в учебники. Он чувствовал себя звездой, и эта роль ему нравилась. Но с этой ролью пришла и новая ответственность — поддерживать образ. Антон понял, что его популярность требует от него определённого поведения. Он должен быть крутым, недосягаемым, немного дерзким. Он не должен быть лапочкой, которым был раньше, потому что лапочки не становятся легендами. Лапочки просто нравятся всем, но их не запоминают. А Антон хотел, чтобы его запомнили. Хотел, чтобы о нём говорили, чтобы его имя звучало в каждом уголке школы, чтобы он был тем, кого обсуждают, кому завидуют, кого боятся и одновременно обожают. И в этом новом образе не было места для примирения с Арсением Поповым. Арсений был его врагом, и врагом он должен был оставаться. Потому что враги делают историю более интересной. Потому что если бы они вдруг стали друзьями, все бы заговорили о том, что Антон Шастун стал мягче, что он потерял свою остроту, свою дерзость. А этого Антон не мог допустить. Он должен был оставаться тем самым Антоном, которого все знали и боялись. Когда он увидел Арсения в коридоре на следующий день, он почувствовал, как внутри поднимается знакомая злость, но теперь эта злость была другой. Раньше она была личной — ему было обидно, что Арсений игнорирует его, что он не признаёт его величие. Теперь злость была холодной и расчётливой. Он знал, что ему нужно ненавидеть Арсения, чтобы его образ оставался цельным. И он ненавидел его, потому что это было удобно. Арсений стоял у стены с кассетным плеером в кармане и наушниками в ушах, смотрел в окно на серое небо, и его лицо было спокойным, как всегда. Антон подошёл к нему и громко, так, чтобы все слышали, сказал: «Эй, Попов, ты всё такой же мрачный? Скоро Хэллоуин, может быть, хоть немного улыбнёшься, чтобы не пугать людей своим видом?» Несколько человек обернулись и засмеялись. Арсений медленно повернулся к Антону, снимая наушник, и его голубые глаза смотрели с той же ледяной пустотой, что и всегда. «Я не умею улыбаться, Шастун, — сказал он ровным голосом. — Но я хотя бы не притворяюсь тем, кем не являюсь». Антон почувствовал, как его щёки заливает жар, но он не отступил. «А кем я притворяюсь?» — спросил он, повышая голос. Арсений пожал плечами: «Ты сам знаешь. Ты просто клоун, который боится, что его перестанут замечать, если он перестанет смеяться». Он надел наушник обратно и ушёл, оставив Антона стоять в коридоре с нарастающей яростью. Дима, который стоял рядом, тихо сказал: «Антон, зачем ты это сделал? Вы же вроде начали нормально общаться после репетиции». Антон повернулся к нему, и в его зелёных глазах горел холодный огонь: «Нормально общаться? С ним? Ты с ума сошёл. Он мой враг, и он всегда им будет. Я не хочу быть с ним друзьями. Мне это не нужно». Дима хотел возразить, но Антон уже развернулся и пошёл прочь, оставляя за собой запах своего одеколона и ощущение, что он только что потерял что-то важное. Дима посмотрел ему вслед, и в его карих глазах появилась тревога. Он знал Антона с пятого класса, знал его настоящего, того, который улыбался не для публики, а потому что ему было весело. И он видел, как этот настоящий Антон начинает исчезать, растворяться в новом образе, который Антон сам себе создал. Но Дима ничего не мог сделать, потому что Антон не слушал. Ира тоже заметила изменения. Она приходила к нему после уроков, чтобы пойти вместе домой, но Антон часто говорил, что занят, или просто уходил с пацанами, даже не взглянув на неё. Она стояла у входа в школу, смотрела ему вслед, и в её голубых глазах появлялись слёзы, которые она смахивала рукавом куртки, чтобы никто не видел. Подруги говорили ей, что она дура, что Антон не любит её и никогда не полюбит, но она не хотела верить. Она продолжала надеяться, что однажды он заметит её, оценит её преданность, её любовь, её готовность ждать его у школьного порога даже в холодный октябрьский вечер. Но Антон не замечал. Он был слишком занят своей новой жизнью, в которой не было места для чужих чувств. В его голове крутились мысли о том, как произвести впечатление, как быть круче, чем он есть на самом деле. Он начал курить больше обычного, чтобы казаться старше и опытнее. Он начал носить более яркую одежду, покупать импортные кассеты, на которые уходили все его карманные деньги. Он начал говорить громче, увереннее, почти агрессивно, и это было непохоже на того Антона, который ещё в сентябре смеялся над своими же шутками и никого не хотел обидеть. Ира однажды решилась сказать ему об этом. Это было на стадионе, куда она пришла, когда узнала, что Антон там с пацанами. Она подошла к нему, когда он стоял один у ржавых ворот и курил, глядя на пустое поле. «Антон, — сказала она тихо. — Можно с тобой поговорить?» Антон повернулся к ней, и его лицо было напряжённым. «О чём?» Ира опустила глаза: «Ты изменился. Ты стал другим. Злее, что ли. Я не узнаю тебя». Антон усмехнулся, но в его усмешке не было тепла: «Я стал лучше. Я стал тем, кем всегда хотел быть». Ира подняла на него глаза, и в них были слёзы: «Но ты был хорошим раньше. Тебе не нужно было притворяться, чтобы нравиться людям. Тебя любили таким, какой ты есть». Антон посмотрел на неё с лёгким раздражением: «Любили? Да, любили. Но я не хочу быть любимым. Я хочу быть великим. А это не одно и то же». Ира сжала губы, чтобы не заплакать, и сказала: «Ты не должен быть великим для всех. Ты должен быть собой. Хотя бы со мной». Антон затушил сигарету и сказал холодно: «Я не знаю, что ты хочешь от меня, Ира. Я не могу быть тем, кем ты хочешь меня видеть. Я такой, какой есть, и если тебе это не нравится — ты знаешь, что делать». Он развернулся и ушёл, оставив её стоять у ржавых ворот с руками, сжатыми в кулаки, и слезами, которые наконец потекли по щекам. Она смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри что-то ломается, как стена, которую она строила годами, рушится на куски. Она знала, что Антон не любит её, но она верила, что может изменить это, что если она будет достаточно терпеливой, достаточно преданной, он наконец увидит её настоящую. Но сейчас она поняла, что это никогда не случится. Что Антон слишком занят своей игрой, в которой она была просто фигурой, которую можно передвигать по доске, пока она не перестанет быть нужной. Антон не чувствовал вины. Он не думал об Ире, когда шёл домой, не думал о том, что сказал ей. Он думал о вечеринке, о дискотеке, о том, как он будет выглядеть на сцене, как все будут смотреть на него и восхищаться. Он думал о том, как он победит Арсения Попова, если тот будет работать с ним в паре. Он не знал, что именно нужно сделать, чтобы победить его, но он знал, что должен это сделать, потому что Арсений был его врагом, а врагов нужно побеждать. На следующей неделе Антон начал активно задирать Арсения. Он делал это при всех, при свидетелях, чтобы его репутация «крутого парня» только укреплялась. Он мог толкнуть его в коридоре, когда они проходили мимо друг друга, и сказать: «Не видишь, куда идёшь, Попов?» Он мог громко комментировать его внешность, его одежду, его поведение, и все вокруг смеялись, потому что Антон был звездой, а звездам всё прощается. Арсений не отвечал. Он молчал, смотрел на Антона своими холодными голубыми глазами и уходил, не оглядываясь. Его молчание было оскорбительным, потому что Антон хотел реакции. Он хотел, чтобы Арсений злился, чтобы он кричал, чтобы он дрался. Тогда Антон мог бы показать всем, что он сильнее, что он круче, что он может победить любого. Но Арсений молчал, и это молчание было как пощёчина, которую Антон не мог стереть. В пятницу, за неделю до Хэллоуинской вечеринки, Антон и Арсений снова встретились в ДК на репетиции. Антон пришёл рано и уже сидел за пультом, перебирая диски, когда Арсений вошёл в зал. Он был один, без Кати и других организаторов, и его лицо было таким же непроницаемым, как всегда. «Привет, Шастун, — сказал он ровным голосом, проходя мимо. — Ты уже здесь». Антон усмехнулся: «Я всегда вовремя. В отличие от некоторых». Арсений пожал плечами и подошёл к сцене, чтобы проверить микрофон. Он не ответил на колкость, и это снова разозлило Антона. «Слушай, Попов, — сказал Антон, вставая из-за пульта и подходя к нему. — Почему ты всегда молчишь, когда я с тобой разговариваю? Ты думаешь, что ты лучше меня?» Арсений повернулся к нему, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усталость. «Я не думаю, что я лучше, Шастун, — сказал он тихо. — Я просто не хочу играть в твои игры». Антон почувствовал, как кровь приливает к лицу: «Какие игры? Я не играю. Я просто говорю, что думаю». Арсений усмехнулся, и эта усмешка была горькой: «Ты думаешь только о том, как сохранить свой образ. Ты думаешь о том, что о тебе подумают другие. Ты даже не знаешь, кем ты хочешь быть на самом деле. Ты просто актёр, который играет роль, пока не забыл, как выглядит его собственное лицо». Антон открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Арсений смотрел на него без злости, без презрения, просто спокойно и прямо, и в этом взгляде было больше правды, чем Антон мог вынести. Он отступил на шаг и сказал: «Ты ничего не знаешь обо мне, Попов. Ты не знаешь, что я чувствую, что я думаю, что я хочу. Ты просто думаешь, что ты лучше всех, потому что ты носишь чёрное и слушаешь рок». Арсений покачал головой: «Я не думаю, что я лучше. Я просто знаю, кто я. А ты — нет. И это твоя проблема». Репетиция прошла в напряжённой тишине. Антон ставил музыку, Арсений говорил текст, и между ними не было никакого взаимодействия, кроме того, что было необходимо для работы. Антон чувствовал себя неловко, почти глупо, и это раздражение переполняло его, требуя выхода. Но он не мог найти способ выплеснуть его, потому что Арсений не давал ему повода. После репетиции Антон выбежал на улицу, вдыхая холодный воздух, который обжигал лёгкие. Он чувствовал себя разбитым, как будто его выжали до последней капли. Дима ждал его у входа, и когда увидел Антона, сразу понял, что что-то не так. «Антон, — сказал он тихо. — Что случилось?» Антон покачал головой: «Ничего. Всё нормально. Я просто устал». Дима посмотрел на него с сомнением, но ничего не сказал. Он знал, что Антон не будет говорить, пока не будет готов. Дома Антон сидел в своей комнате и смотрел в потолок, размышляя о словах Арсения. «Ты даже не знаешь, кем ты хочешь быть на самом деле». Эти слова звучали в его голове, как будто их повторяли на повторе. Антон не хотел в них верить, но в глубине души он знал, что Арсений прав. Он действительно не знал, кто он. Он знал, кем он хочет казаться, но это была всего лишь роль, которую он играл так долго, что уже почти забыл, где заканчивается роль и начинается он сам. Он достал из-под кровати старую кассету с «Руки Вверх!», которую слушал в начале лета, когда ещё был тем самым Антоном, который улыбался без причины и не боялся быть смешным. Он вставил кассету в плеер и включил музыку, и знакомые звуки наполнили комнату. Антон закрыл глаза и позволил себе на мгновение забыть о том, каким он должен быть, и просто быть тем, кем он был тогда, когда всё было проще. Он вспомнил, как он стоял на дискотеке в начале сентября и улыбался, потому что ему было весело, а не потому что он должен был улыбаться. Он вспомнил, как он танцевал, не думая о том, как это выглядит со стороны. Он вспомнил, как он смеялся над своими же шутками, потому что они действительно казались ему смешными. И в этих воспоминаниях было что-то тёплое, почти ностальгическое, что заставляло его сердце биться быстрее. Но потом он открыл глаза и увидел своё отражение в стекле шкафа. Он увидел парня в модной куртке, с цепочкой на джинсах, с уверенной улыбкой, которая не доходила до глаз. Он увидел того, кем он стал, и понял, что этот парень ему не нравится. Этот парень был фальшивым, пустым, как игрушка, которую заводят на один раз и забывают. «Я не хочу быть таким, — сказал Антон шёпотом. — Я не хочу быть этим». Но он не знал, как перестать быть этим. Он не знал, как вернуться к тому, кем он был раньше, когда он мог просто быть собой, не думая о том, что о нём подумают другие. Он чувствовал, что запутался, что потерялся, что его собственная жизнь стала ему чужой. Ира позвонила ему вечером. Антон долго не брал трубку, но она звонила снова и снова, пока он наконец не ответил. «Антон, — сказала она, и её голос дрожал. — Ты не хочешь поговорить?» Антон вздохнул: «Не сейчас, Ира. Я устал». Она замолчала на мгновение, а потом сказала: «Ты всегда устал. Ты всегда занят. Ты никогда не хочешь со мной разговаривать». Антон почувствовал, как внутри поднимается раздражение: «Я не могу быть с тобой всё время, Ира. У меня есть другие дела». Ира сказала: «Я знаю. Но я хочу быть с тобой. Я хочу, чтобы ты был со мной. Настоящий, а не тот, который играет роль для всех». Антон молчал долго, не зная, что ответить. Её слова отозвались в нём эхом мыслей Арсения. Она тоже видела, что он играет. Она тоже знала, что он не настоящий. И это осознание было почти невыносимым. «Ира, — сказал он наконец. — Я не знаю, кто я. Я запутался. Я не хочу причинять тебе боль». Ира заплакала: «Ты уже причинил. Но я всё равно хочу быть с тобой. Я не могу быть без тебя». Антон услышал её слёзы и почувствовал, как внутри что-то сжимается. Он знал, что не должен вести её за собой, что он только делает хуже, но он не мог найти слов, чтобы сказать ей правду. «Я позвоню тебе завтра, — сказал он. — Хорошо?» Ира не ответила, но он слышал, как она плачет. «Я позвоню», — повторил он и повесил трубку. Он сидел в темноте своей комнаты, слушая, как за окном шумит ветер, и чувствовал, что его жизнь превращается в хаос, который он сам создал, и теперь не знает, как из него выбраться. На следующий день в школе Антон снова встретил Арсения. Они столкнулись у входа, и Антон замер, глядя на него. Арсений посмотрел на него с той же спокойной внимательностью, что и всегда, и в его взгляде не было ни злости, ни презрения. Было только что-то похожее на понимание, которое Антон не мог вынести. «Привет, Попов, — сказал он тихо. — Ты был прав». Арсений удивлённо приподнял бровь: «В чём я был прав?» Антон вздохнул: «В том, что я не знаю, кто я. Я запутался». Арсений смотрел на него мгновение, а потом сказал: «Ты не запутался. Ты просто боишься. Боишься быть собой, потому что думаешь, что себя недостаточно». Антон усмехнулся, и эта усмешка была горькой: «Ты всегда знаешь, что сказать, да?» Арсений пожал плечами: «Не всегда. Иногда я просто молчу». Антон посмотрел на него и впервые за долгое время не почувствовал злости. Он чувствовал только усталость, огромную, как осеннее небо над Воронежем. «Может быть, мы могли бы... — начал Антон, но Арсений перебил его: — Не сейчас. Ты ещё не готов. И я не готов. Когда ты будешь знать, кто ты, тогда мы сможем говорить». Он ушёл, оставив Антона стоять у входа и смотреть ему вслед. Антон чувствовал, что этот разговор был важнее, чем он мог представить, и что что-то внутри него начало меняться, хотя он ещё не понимал, что именно.