«Пепел и Золото» (или «Первый сын Карлайла»)

1918 год. Чикаго. Эдвард Мейсон умирал от испанского гриппа. Карлайл принес его в дом, когда тот был уже почти без сознания. Кайес стоял в углу, наблюдая. Он видел, как Карлайл склонился над юношей, как его руки дрожали — впервые за долгие годы. Кайес почувствовал укол ревности. Настолько острый, что едва не вышел из комнаты. — Ты думаешь, он займет мое место, — сказала Эсме, подходя к нему. — Но ты ошибаешься. Карлайл не выбирает одного. Он всех нас выбирает. — Я был первым! — прошипел Кайес. — Я — его сын! — А теперь у тебя будет брат, — мягко сказала Эсме. — Это не значит, что ты перестал быть первым. Это значит, что ты стал старшим. Когда Эдвард очнулся после обращения, его первая мысль была хаотичной — он слышал голоса, сотни голосов, и собственный крик ужаса. Но среди этого шума он услышал один голос, четкий и спокойный: голос Кайеса, который стоял у двери. «Он не выдержит. Он слишком чувствительный. Как же его учить?» Эдвард повернул голову. Их глаза встретились — золотистые и янтарные. — Ты… — прошептал Эдвард. — Ты думаешь на арабском. Почему? — Потому что я думаю на языке, на котором плакал в детстве, — ответил Кайес, подходя ближе. — Ты слышишь мои мысли? — Да, — выдавил Эдвард. — Все. Твою ревность. Твою злость. Твой… страх за меня. Кайес вздрогнул. Он не привык, чтобы его читали как книгу. — Ты не должен бояться, — сказал он, присаживаясь на край кровати. — Я не стану твоим врагом. Но я не буду твоим другом, если ты не докажешь, что достоин. — А как доказать? — спросил Эдвард, едва сдерживая дрожь от голосов, все еще звучащих у него в голове. — Выжить, — просто ответил Кайес. — И научиться молчать о том, что видишь в чужих душах. Их отношения были сложными. Эдвард презирал прямолинейность Кайеса, а Кайес презирал «трагедийный театр» Эдварда. Но однажды, когда Эдвард, мучимый жаждой, попытался убежать в город, именно Кайес догнал его и повалил в снег. — Ты идиот! — закричал Кайес, держа его за горло. — Ты убьешь кого-то, а потом будешь страдать вечность! Я знаю. Я тоже хотел. Но я не стал. Потому что Карлайл дал мне шанс. И я даю тебе. Он принес Эдварду оленя — еще живого, трепыхающегося. — Пей, — приказал он. — Или я заставлю тебя. Сквозь зубы, с отвращением, Эдвард выпил. И впервые за долгие дни боль отступила. — Спасибо, — прошептал он, когда олень перестал биться. — Не за что, — буркнул Кайес, отворачиваясь. Но Эдвард видел его мысли: «Он похож на меня. Глупый. Трагичный. Но живой». С тех пор они перестали быть соперниками. Они стали братьями, которые дразнили друг друга, но если кто-то извне пытался задеть одного — второй вставал стеной.