Покажи мне любовь

В кабинете на втором ярусе подпольного казино пахло гарью, дорогим табаком и застоявшимся адреналином. На полу возле массивного дубового стола тускло поблескивали осколки разбитого стакана из-под виски — Илья швырнул его в стену четверть часа назад, когда узнал новости. Конкуренты из соседнего округа обнаглели. Они не просто переманили нескольких крупных игроков, они совершили налет на один из их закрытых складов на окраине города, заблокировав поставки и открыто заявив свои права на территорию. Это был вызов. Прямой, наглый и требующий жесткого, кровавого ответа. Он метался по кабинету как раненый зверь. Его черная шелковая рубашка была расстегнута на три пуговицы, рукава закатаны до локтей, обнажая напряженные предплечья. Светлые волосы были растрепаны — он постоянно запускал в них пальцы, пытаясь унять пульсирующую в висках ярость. Рана на боку глухо ныла от резких движений, но он не обращал на нее внимания. Миша сидел в кожаном кресле напротив стола, вертя в руках незажженную сигарету. Его лицо оставалось внешне спокойным, но в глубине темных глаз застыло холодное, сосредоточенное напряжение. — Нам нужно перекрыть им каналы в порту, — тихо, но твердо произнес Шайдоров, — Если мы дернемся сейчас с оружием наперевес, копы Вены только этого и ждут. Нужно действовать точечно. Илья, сядь. Твоя злость сейчас только мешает. — Мешает?! — Малинин резко развернулся, тяжело дыша. Его глаза горели диким, опасным огнем, — Они зашли на мою территорию, Мих! Если мы не закопаем их прямо сейчас, завтра они придут сюда и заберут это казино. Я не собираюсь сидеть и чертить схемы на бумажках! В этот момент тишину кабинета, прерываемую лишь глухим гулом вентиляции, нарушил резкий, звонкий сигнал мобильного телефона. Илья вздрогнул. Звук показался ему оглушительным. Он резко выхватил телефон из кармана брюк, готовый услышать отчет от своих людей с передовой. Но на экране высветилось имя: «Соф». Он замер на секунду. Внутри него столкнулись два противоположных импульса. Но ярость, кипевшая в крови, была слишком сильна. Он нажал на кнопку ответа и рявкнул в трубку, даже не удосужившись поздороваться: — Чего тебе? Говори быстро, я занят. На другом конце провода повисло короткое, испуганное молчание. София стояла в ординаторской городской больницы. В ее руках был зажат мобильный, и она уже сто раз пожалела, что решилась набрать его номер. Ей было безумно неловко, но обстоятельства не оставили выбора. — И-илья? — ее голос дрогнул, прозвучав совсем тихо и беззащитно на фоне его грубого рыка, — Извини, что отвлекаю… Я просто… я нигде не могу найти свой стетоскоп. Черный, Littmann, с гравировкой на металлической части. Я помню, что он был у меня в сумке, когда ты… когда мы ехали в твоей машине. Кажется, я случайно выронила его на пассажирское сиденье. Он мне очень нужен для завтрашней смены, он дорогой, и… Малинин слушал её лепет, и с каждым словом его челюсти сжимались всё сильнее. В его мире сейчас решался вопрос жизни и смерти, на кону стояли миллионы долларов, репутация и безопасность его людей. А эта девчонка звонила ему, чтобы поплакаться о какой-то копеечной медицинской игрушке. Это показалось ему верхом абсурда, глупости и наглости. Его предохранители окончательно перегорели. — Ты что, блять, издеваешься надо мной? — процедил он, и его голос упал до опасного, вибрирующего шепота, от которого у Уокер по спине побежали ледяные мурашки, — Ты звонишь мне из-за этой хрени? Из-за куска пластика? — Это не хрень, это мой рабочий инструмент! — попыталась оправдаться она, чувствуя, как к горлу подкатывает обидный ком, — Я просто спросила, в машине ли он… Если да, ты мог бы просто передать его через Мишу или… — Закрой рот! — рявкнул Илья так громко, что друг в кресле мгновенно выпрямился и нахмурился, — Послушай меня сюда, доктор Уокер. Мне плевать на твой ебаный стетоскоп. Мне плевать на твою работу, на твои смены и на твои детские проблемы! У меня тут реальная жизнь, понимаешь ты это своей пустой головой или нет? Твои копеечные побрякушки меня не волнуют! — Илья, прекрати, — негромко, но строго предостерег его Миша, поднявшись с места. Но его уже было не остановить. Он выплескивал на неё всю ту ярость, которую не мог прямо сейчас обрушить на конкурентов. — Ты думала, я твой личный курьер? — продолжал кричать он в трубку, его лицо покраснело от гнева, — Думала, я брошу всё и побегу искать твою игрушку? Очнись, мышка! Ты для меня никто. Просто случайная девчонка, которая зашила мне бок. Не смей больше звонить мне по этой чуши! Заблокируй нахер мой номер и забудь, что я существую! Из-за таких, как ты, одни проблемы! На том конце провода раздался тихий, судорожный всхлип. София не выдержала. Его слова ударили ее под дых, растоптав все те хрупкие ростки доверия, которые начали зарождаться. Ей стало невыносимо больно, стыдно и страшно. Она почувствовала себя полной дурой. — Я… я поняла, — прошептала она сквозь слезы, — Прости. Я больше никогда тебя не побеспокою. В трубке раздались короткие гудки. Уокер сбросила вызов. В кабинете воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Малинин медленно опустил руку с телефоном. Его грудь тяжело вздымалась. Ярость начала медленно отступать, оставляя после себя странную, липкую и очень холодную пустоту. В ушах до сих пор стоял этот ее тихий, беззащитный всхлип перед тем, как она отключилась. Шайдоров подошел к нему вплотную. Его лицо было суровым и разочарованным. — Ты доволен? — тихо спросил он, — Потешил свое эго? Сорвался на девчонку, которая ни в чем не виновата и которая, вообще-то, спасла тебе жизнь? — Заткнись, Мих, — глухо отозвался Илья, глядя на экран телефона, где горела надпись «Вызов завершен». — Нет, я не замолчу, — Миша качнул головой, — Ты ведешь себя как законченный ублюдок, Илья. Она не имеет отношения к нашим разборкам. Она просто хотела вернуть свою вещь. А ты смешал ее с грязью. Тот ничего не ответил. Он резко развернулся, подошел к окну и уперся лбом в холодное стекло, всматриваясь в ночные огни города. Внутри него ворочалось новое, совершенно незнакомое и уродливое чувство. Совесть. И впервые в жизни Илье Малинину стало по-настоящему тошно от самого себя. Утро встретило Вену серым, плачущим небом. Дождь барабанил по панорамным окнам кабинета, смывая следы ночного безумия, но не принося облегчения. Илья стоял у окна, скрестив руки на груди. Он не спал ни минуты. Всю ночь его преследовал один и тот же звук — тихий, прерывистый всхлип Софии в трубке. Этот звук въелся в его мозг, как кислота. Он привык к крикам, угрозам, мольбам о пощаде от должников, но тихий плач девчонки, которую он незаслуженно растоптал, ломал его изнутри. Это было новое, уродливое и крайне неприятное чувство. Совесть кусала его за горло, и он не знал, как от этого избавиться. На его рабочем столе лежал тот самый стетоскоп. Он нашел его под пассажирским сиденьем своего Мерседеса ранним утром. Черный, с аккуратной гравировкой «S. Walker» на металлической дужке. Он взял его в руки. Металл был холодным. Он сжал прибор в кулаке, чувствуя себя последней тварью. Дверь кабинета тихо открылась, и вошел Миша. Он принес два картонных стакана с крепким кофе, один из которых молча поставил на стол. — Всё еще киснешь? — негромко спросил Шайдоров, садясь на край стола. — Отвали, — глухо бросил Малинин, не оборачиваясь. Миша посмотрел на стетоскоп в его руке, затем на изможденное лицо друга. Он тяжело вздохнул, и его голос приобрел непривычную серьезность. — Я ведь предупреждал тебя, Илья. Не ломай её. Она не из нашего мира. Илья резко повернулся, его глаза опасно блеснули. — Я никого не ломал! Я просто… сорвался. У меня были проблемы. — У нас были проблемы, — поправил его Шайдоров, — Но я почему-то не звонил Элен и не орал на нее матом из-за пустяков. София — другая. Она хрупкая, понимаешь? Она каждый день видит боль, но пытается её лечить. Она спасает жизни. А мы… мы живем за счет чужих слабостей и калечим людей. Она чистая, Илья. Твоя грязь её убьет. Оставь её в покое, пока не сделал еще больнее. Слова друга полоснули по живому. Малинин ненавидел, когда тот был прав. «Она чистая». Да, она была именно такой. И он, как ураган, ворвался в её тихую, правильную жизнь, оставив после себя только руины и слезы. — Я не хочу оставлять её в покое, — упрямо процедил Илья, сжимая челюсти, — Но… я должен это исправить. Миша удивленно приподнял бровь. — Илья Малинин собирается извиниться? Жаль, что сейчас не зима, а то на улице пошел бы кровавый снег. И как ты планируешь это сделать? — Я разберусь, — буркнул тот, пряча стетоскоп в карман куртки. В городской больнице Вены царил привычный хаос. София работала на автопилоте. Её глаза были слегка припухшими от слез, а лицо казалось бледнее обычного. Элен все утро пыталась расспросить её о том, что произошло, но она лишь отмахивалась, ссылаясь на тяжелую смену и головную боль. Ей было слишком стыдно признаться подруге, как сильно её ранили слова Ильи. Она чувствовала себя глупой, наивной дурочкой, которая поверила, будто в этом грубом бандите есть хоть капля человечности. Около полудня в центральном холле больницы возникло странное оживление. Медсестры и пациенты у стойки регистрации начали перешептываться и оборачиваться к дверям. Уокер, которая в этот момент заполняла журнал, подняла глаза и замерла. В холл вошел курьер в строгом костюме. В его руках был огромный, просто невероятных размеров букет. Сто одна темно-бордовая роза, почти черная у краев лепестков. Цветы выглядели готично, дорого и агрессивно — под стать тому, кто их отправил. Букет был настолько тяжелым, что курьер едва удерживал его перед собой. — Ищу интерна Софию Уокер, — громко произнес курьер. — Это я, — тихо сказала она, делая шаг вперед под прицелом десятков любопытных глаз. — Вам доставка. Распишитесь, пожалуйста, — мужчина протянул ей планшет, а затем передал этот огромный, благоухающий тяжелым ароматом букет. Она едва удержала его в руках. Розы пахли сладко, удушающе. Среди колючих стеблей она заметила маленький черный конверт. Дрожащими пальцами она достала плотную бумагу и развернула записку. На ней размашистым, резким почерком Малинина было написано всего несколько слов: «Стетоскоп в бардачке Мерседеса. Мой косяк. Это тебе. И.М.» «Мой косяк». Ни слова «прости», ни слова «извини». Даже в своей попытке загладить вину он оставался всё тем же наглым, самоуверенным хозяином жизни, который думал, что может купить её прощение красивым жестом и дорогими цветами. Он думал, что её слезы и растоптанное достоинство стоят сто одной розы. Внутри неё поднялась волна горячего, очищающего гнева. Страх, который парализовал её раньше, окончательно испарился. — Соф… — Грэй подошла сзади, её глаза округлились от удивления, — Это от него? Ничего себе веник. Он решил скупить весь цветочный рынок Вирджинии? София ничего не ответила. Её лицо превратилось в маску холодной решимости. Она крепче перехватила тяжелый букет, подошла к огромному серому контейнеру для медицинских и бытовых отходов, стоявшему у стены холла, наступила на педаль крышки и… без капли сожаления сбросила роскошные бордовые розы прямо в мусор. Цветы с глухим шуршанием упали на дно бака. В холле повисла мертвая тишина. Несколько медсестер ахнули, прижав ладони к губам. Курьер, который еще не успел уйти, уставился на неё так, словно она только что совершила святотатство. Элен медленно перевела взгляд с мусорного бака на подругу, и на её лице расплылась широкая, восхищенная улыбка. — Черт возьми, Софи… Вот это я понимаю — характер. — Я не продаюсь, Элен, — тихо, но так, чтобы слышали все вокруг, произнесла Уокер. Она выпрямила спину и посмотрела на курьера, — Передайте вашему заказчику, что его подарок доставлен по назначению. Она повернулась и пошла по коридору обратно в ординаторскую. Её сердце бешено колотилось, но впервые за долгое время она чувствовала себя победительницей. Она показала Илье Малинину, что его деньги и его правила здесь не работают. И где-то в глубине души она понимала, что эта война между ними только начинается. Вечерний полумрак окутал улицу, на которой стоял небольшой дом девушек. Дождь, мелкий и навязчивый, прекратился, оставив после себя лишь сырость и блестящие лужи на асфальте. София сидела на подоконнике в гостиной, подтянув колени к груди. В доме было тихо. Элен ушла на вечернюю встречу с подругами, и она осталась одна. Она смотрела на то, как капли воды медленно сползают по стеклу. В её мыслях до сих пор прокручивалась сцена с выброшенным букетом. Это было смело, даже дерзко для неё, но сейчас, в тишине пустого дома, её снова начали одолевать сомнения. Вдруг она зашла слишком далеко? Вдруг этот опасный человек решит отомстить за такое публичное унижение? Её размышления прервал знакомый, тяжелый рокот двигателя. Она вздрогнула. Сердце испуганно затрепетало в груди. Она прильнула к стеклу. У забора, мягко шурша шинами по мокрому гравию, остановился черный Мерседес AMG-63. Фары погасли. Дверь машины открылась, и из нее вышел Илья. На этот раз он не спешил. Он не летел к дому ураганом. Он медленно обошел капот, засунул руки в карманы куртки и посмотрел на окна первого этажа. Заметив её силуэт в окне гостиной, он не улыбнулся и не разозлился. Он просто стоял и ждал. Уокер поняла: бежать бесполезно. На этот раз он пришел сам. И, судя по всему, уходить не собирался. Она медленно спустилась по лестнице, подошла к входной двери и приоткрыла её, оставив страховочную цепочку натянутой. — Чего тебе еще нужно? — тихо спросила она через узкую щель. Малинин стоял на первой ступеньке крыльца. Капли дождя блестели на его светлых волосах и кожаных плечах куртки. Его голубые глаза казались в сумерках почти прозрачными. В них не было привычной ленивой насмешливости или ледяной ярости. Они выражали странную, непривычную для него растерянность. — Открой дверь, Соф, — негромко попросил он. Его голос звучал хрипло и на удивление спокойно, — На улице сыро. Я не собираюсь ломать тебе замки. Нам нужно поговорить. Девушка колебалась несколько секунд. Но что-то в его позе — слегка опущенные плечи, отсутствие агрессии — заставило её сдаться. Она сняла цепочку и открыла дверь шире, но осталась стоять на пороге, преграждая путь внутрь. — Говори здесь, — твердо сказала она. Парень вздохнул, опустив взгляд на свои ботинки, словно подбирая слова, которые давались ему с огромным трудом. Он вытащил правую руку из кармана. В его пальцах был зажат тот самый черный стетоскоп Littmann. Он протянул его ей. — Держи, — тихо сказал он, — Я нашел его в машине. Извини… то есть… в общем, я не должен был орать на тебя по телефону. Эти слова — «извини» и признание своей неправоты — давались ему так тяжело, словно он заново учился говорить. Его челюсти были сжаты, а на шее напряглась вена. Для парня, который привык отдавать приказы и решать вопросы силой, этот жест был сродни подвигу. Она медленно взяла стетоскоп. Их пальцы на секунду соприкоснулись. Его рука была горячей, несмотря на холодный вечер, а её — ледяной от волнения. Она прижала прибор к груди, чувствуя, как внутри медленно тает лед обиды. — Курьер сказал, что ты выбросила розы, — негромко произнес он, и в его голосе проскользнула легкая, почти детская обида, — Прямо в мусорный бак. При всех. — Да, выбросила, — она смело посмотрела ему в глаза, — Потому что ты думаешь, что можешь купить всё и всех. Ты думаешь, что если накричал на человека, унизил его, то достаточно прислать дорогой веник, и всё будет в порядке. Но я не продаюсь, Илья. И мои чувства — тоже. Илья сделал шаг вперед, поднимаясь на верхнюю ступеньку. Теперь он стоял так близко, что София могла чувствовать тепло, исходящее от его тела. Он посмотрел на нее сверху вниз, и на его лице отразилась целая гамма сложных эмоций. — Я не думал тебя покупать, — глухо сказал он. Его голос стал еще тише, превратившись в рокот, — Я просто… я не умею по-другому, понимаешь? В моем мире никто не просит прощения. Если ты дал слабину — тебя сожрут. Если ты извинился — ты проиграл. Я привык решать проблемы либо деньгами, либо силой. Когда я понял, что обидел тебя… я просто сделал то, что умею. Купил самый дорогой букет, который был в магазине. Я не хотел тебя унизить, Соф. Правда. Уокер вглядывалась в его лицо. Под безжалостным светом уличного фонаря она впервые увидела его настоящего. Не дерзкого бандита на черном Мерседесе, не грозного хозяина подпольного казино. Перед ней стоял молодой парень, который вырос в жестоких условиях, где любовь и нежность были синонимами слабости. Он действительно не умел общаться иначе. Его грубость была не чертой характера, а защитным панцирем, который он надевал каждое утро, чтобы выжить. И в этот момент ей стало его… жалко. Ей захотелось прикоснуться к его напряженному плечу, разгладить хмурую складку между бровей. — Илья… — тихо произнесла она, и её голос смягчился, — Людей нельзя контролировать так же, как твои столы в казино. Если ты хочешь, чтобы тебя понимали, нужно просто разговаривать. По-человечески. Без угроз и криков. Малинин молча смотрел на нее. На его губах появилась слабая, непривычно мягкая улыбка — без тени прежнего сарказма. — По-человечески? — переспросил он, — Я попробую. Но тебе придется набраться терпения, мышка. Я плохой ученик. — Я заметила, — она тоже невольно улыбнулась. Напряжение, висевшее между ними, наконец лопнуло, оставив после себя удивительное, легкое чувство облегчения. Они стояли на пороге дома под тихий шорох возобновившегося дождя, и каждый из них понимал, что этот вечер стал их первым настоящим шагом навстречу друг другу.