to start over

Феликсу с каждым мгновением становилось все более и более неловко. Во-первых, он уже пять минут долбился в дверь в незнакомом доме — доставляя тем самым мало приятного окружающим жильцам и в целом чувствуя себя неловко, кому понравится пять минут топтаться на одном месте? Во-вторых, он начал переживать, что пришел слишком рано, а значит своим стуком мог разбудить жильцов квартиры, в которую его, в общем-то и не звали. Все это лепилось друг на друга снежным комом, от чего Феликс начинал ощущать себя конченным идиотом, вот прям из книжек с анекдотами, которые только в туалете читать хочется. Через три минуты мужчина совсем отчаялся, уже наклонился за сумкой, с намерением уйти, как за дверью послышались шаги. Тихие, но достаточно слышимые, чтобы Феликс остановился. Щелк-щелк-щелк. Дверь распахнулась, и Феликс облегченно улыбнулся — с немного удивленным, но ни капли не агрессивным выражением лица на входе его встретил тот, кого Хенджин — обязательно цокая прежде, — называл Чанбином. — Господин Ли, здравствуйте. — вежливо поклонился он — Феликс с удовольствием ответил. — Не ожидал увидеть вас здесь. Нам писали из больницы, а мы не ответили? — Нет-нет, все не совсем так. — неловко засмеялся Феликс, не решаясь переступить порог квартиры. — Я просто много раз писал Хенджину…э-эм, Господину Хвану с того дня, и он так мне и не ответил. Честно признаться, я немного испугался, вот и решил наведаться. Ничего же хуже, чем есть не случилось? Выражение лица Чанбина тут же потускнело, будто кто-то убавил яркость до минимума. Он тут же тяжело вздохнул и печально улыбнулся. — Простите, зазря вас в дверях держу. Проходите! В квартире было очень чисто — это первое, что заметил Феликс, пока разувался. Она выглядела так, будто кто-то вылизал ее до блеска, но в качестве расплаты навсегда украл время. Пылинки в свете дневных лучей застыли, как и звуки. Ужасающая тишина, ведь даже на кладбище есть пролетающие птицы, близкие, приходящие к родственникам, машины и шелест. В этом же месте не было ничего. — Проходите на кухню. — оглушительно громко произнес Чанбин и указал на самую светлую комнату. — Я сейчас подойду. Феликс, оставив сумку в коридоре, тихо прошел в кухню. Снова звенящая, жуткая чистота, лишь кружка с недопитым кофе нарушала картину. Ее присутствие было столь же крошечно, сколь и по-странному глобально. Как и нескольких дышащих и живых людей в квартире, впрочем. — Вы хотите что-нибудь? Кофе, воды? Простите, чая нет. — Нет-нет, спасибо. — Феликс неловко улыбнулся и нетерпеливо сделал шаг вперед. — Я не видел Господина Хвана с того дня. — мужчина сглотнул — все поняли, о чем он. — Как…как он? В тот день, когда рыдающего от боли спортсмена увозили в операционную, Феликс искренне возненавидел себя за наивность и недальновидность. Он как раз возвращался к Хенджину в палату, когда услышал его истошный крик — будто эту самую многострадальную ногу ему все-таки оторвали. Мужчина плакал в его руках, пока помощь поспевала. Пытался схватиться за израненную конечность — чем наверняка навредил бы себе еще больше, — но Феликс упорно не давал к себе прикоснуться. Хенджин бы действительно мог сделать ногу неоперабельной от боли. Дальше — знакомый запах операционной и по ощущениям бесконечное ассистирование. Феликс даже не помнил, как выполнял свои прямые обязанности — взгляд из раза в раз возвращался к заплаканному лицу спортсмена. Вина сжирала его изнутри, как самый гадкий паразит — он ведь вполне мог предугадать такой исход. Конкуренция, неугомонная натура, мелкое, но частое желание пренебрегать указаниями и собственным комфортом лишь бы скорее достичь нужной цели. Большинство олимпийских чемпионов имеют похожие паттерны поведения, которые не испаряются магическим образом, когда они оказываются в больнице. Феликс искренне хотел извиниться, поменялся с коллегой сменами, чтобы выйти на четвертую подряд и навестить Хенджина, но в палате никого не оказалось. Пустая, заправленная кровать, все вычищенное и вымытое. Будто и не было здесь никакого Хван Хенджина. Первую неделю он пытался быть терпеливым и просто писал смс, которые не то, что остались без ответа — их даже никто не читал. Затем Феликс попробовал позвонить, но автоответчик оповестил — телефон выключен. Пришлось немного злоупотребить профессиональными возможностями — за что Феликсу тоже было стыдно, потребовалась неделя на то, чтобы набраться смелости и немного наглости, — и найти адрес спортсмена в базе данных, к которой у него был доступ. Мда, его за это и засудить можно… Он предполагал, что результат его не порадует, но лицо Чанбина говорило о совсем уж запредельных сложностях и бедах. — Все плохо. — не размениваясь на смягченные формы, вздохнул мужчина и серпнул остывшим кофе. Поморщился — уже невкусный, наверняка. — Я даже не знаю, что ему надо делать. Этот придурок сбежал из больницы — как, Богом клянусь не знаю, и поставил запрет лечащему врачу на разглашение конфиденциальных данных, так что мы, даже как родственники и близкий круг, ничего не можем узнать. Может, вы обладаете какой-то информацией? — Ну, я тоже не имею права ее разглашать. — Вы что-то подписывали? — Нет…я всего лишь был ассистентом при операции. В детали дальнейшего лечения нас посвящают только после согласования с пациентом. — То есть, вы все равно можете сказать хоть что-то? — громким шепотом спросил Чанбин, подступая ближе, почти вплотную. Феликс, признаться, даже немного испугался. Однако лицо мужчины было испещрено такой глубокой тревогой и печалью, что медбрату стало мгновенно стыдно за то, что он завел эту игру в «тяни-толкай». Не стоило говорить, что он знает хотя бы крупицу информации. — Умоляю, сообщите мне! Я не знаю, как ему помочь, не знаю, что мне сделать, чтобы ему стало легче. Прошу вас, хотя бы что-то! Вина, наверное, превратит Феликса в иссушенную мумию, не иначе. Он уже знал, что сделает; осознавал, насколько это неправильно и гадко. Но мужчина не мог смотреть в глаза лучшему другу закапывающего самого себя человека; лучшему другу, который пробивался в их больницу, как настоящий Титан, а сейчас практически плакал, моля о капле информации, которая без должного желания Хенджина не изменит ничего. Феликс глубоко вздохнул и положил руку на плечо Чанбина. — Операция прошла хорошо, врачи смогли восстановить то, что было изранено в процессе падения. — Но? — Но весь прогресс восстановления мышц и процессов хождения придется наверстывать заново. Из-за операции и времени восстановления, а также из-за восстановления поврежденных участков ноги, два месяца занятий, по сути, обнулились. В этом плане мы вернулись в начало. — Вы хотите сказать, — глубоко вздохнув, произнес через мгновение Чанбин. — что этот придурок убивается по двум месяцам? — Никому бы не хотелось выбрасывать два месяца из своей жизни, я полагаю. — неловко посмеялся Феликс, сжимая и разжимая пальцы на правой руке. — И что?! Он…я думал, что он больше не сможет ходить! — Боюсь, если остановить процесс восстановления, в дальнейшем полноценного можно уже не достичь. — нервно произнес мужчина. — Я не думаю, что хорошая идея — использовать злобу. Извините за непрошенный совет, конечно. — поклонился Феликс. — Думаю, следует постараться найти к нему подход… — О, вы можете попробовать если хотите! — жалко и убито усмехнулся Чанбин. Видимо, устыдившись своей реакции, он шумно выдохнул и неловко улыбнулся. — Простите меня, я слишком пессимистичен. Я должен поддерживать своего друга, а не… — Вы были с ним все эти месяцы, это нормальная реакция. Но нужно каким-то образом убедить его вернуться в больницу. — Это невозможно. — печально усмехнулся мужчина. — Мы пробовали даже силой — я знаю, это плохо, но мы просто пытались ему помочь, правда, — и…я такой сильной истерики у людей давно не видел. Мне кажется, это уже будет членовредительством. Но, если хотите, можете попробовать с ним поговорить. — он махнул в сторону комнаты с закрытой дверью. — Я честно вам скажу, толк вряд ли будет, но мне очень хочется ошибаться. — Давайте попробуем. Я могу пройти? — Да, конечно. И…заранее извините, если он скажет что-то жестокое. — Ничего страшного. — усмехнулся Феликс и постучался. Ответа, разумеется, не последовало, но мужчина посчитал нужным оповестить Хенджина еще раз. — Я вхожу! Первое, что ударило в нос — запах спертого воздуха. В комнате, видимо, давно не проветривали, но ничем неприятным не пахло — Чанбин или мама Господина Хвана наверняка поддерживали чистоту. Тем не менее, разглядеть хоть что-то с первой секунды было тяжело — в помещении стоял кромешный мрак, блэкаут шторы блокировали полуденное солнце, светильники не работали. Феликс несколько раз проморгался и, наконец, смог увидеть довольно четкие очертания — кровать, тумба, шкаф, телевизор и неподвижная фигура в самом углу. Картинка из ужастика, не иначе. Хенджин сидел неподвижно, с запрокинутой на кресло-каталку головой. Он даже не пошевелился, услышав, что кто-то вошел, не перевел взгляда, чтобы узнать. Как сама прекрасная статуя, застывшая в отчаянии. Феликс, признаться, замялся. Как будто сам воздух в комнате противился его присутствию, душил. Но нужно было сделать хоть что-то. Нельзя позволить человеку так просто остаться гнить в своем горе. Мужчина решительно подошел к окну и приоткрыл шторы. Предполагал, что после этого Хенджин скажет хоть что-то, взбунтуется, но реакции не последовало почти никакой — он лишь вздохнул и прикрыл глаза. Феликс приоткрыл окно, впуская шум с улицы и свежий воздух. Хенджин болезненно поморщился и стиснул челюсти. Сотрудник нервно стиснул кулаки, но все равно сделал шаг навстречу. Огляделся, нашел табуретку, чтобы сесть напротив спортсмена и быть с ним на одном уровне. — Здравствуйте, Хенджин. Мужчина вновь не показал признаков того, что воспринимает сотрудника чем-то большим, чем новой мебелью в комнате. Феликс сглотнул и оглядел его с ног до головы — словно смятая бумажка с написанным идеально сочинением. Сгорбленный, скукоженный, в странной одежде, грязными волосами и щетиной. Разбитый на осколки — сердце сотрудника сжало железными тисками. — Думаю, вы меня помните, нет нужды напоминать свое имя. — Феликс неловко улыбнулся и вытер потные ладони о штанины. — Надеюсь, вы не планировали сбежать от меня. М-да, сейчас только шутить. — Предполагаю, что вы ничего не делали для восстановления. — пропустил он тусклый смешок. — Не подумайте, что я вас осуждаю, ни в коем случае! Но я бы хотел предупредить вас, если промедлить еще немного, то вы не сможете ходить вовсе. — И что? — тихо и хрипло спросил Хенджин, наконец переводя взгляд на мужчину. — Чтобы я еще раз все разрушил? — Единственная причина, по которой ваше восстановление придется начать сначала — ваша операция. Слишком чувствительная нога была. Позже вы отделаетесь просто синяком. И вновь молчание. Как общаться с мощами старца. — Нужно начать в ближайшие дни, пока еще есть время вернуть все возможности вашим ногам. Ходить, бегать, прыгать, ни от кого не зависеть, в том числе от кресла или возможностей места предоставлять услуги людям в каталках. Не отнимайте у себя жизнь, Хенджин. — Уходите. — процедил сквозь зубы мужчина, наконец взглянув в глаза Феликсу. — Я не вернусь в больницу. — Я вас и не заставляю. Ваше лечение можно продолжить и дома. — Уходите. — беспомощно повторил Хенджин, с ненавистью стирая с лица слезу. — Во мне больше нет сил. — Возьмите мои. — не подумав, быстро выпалил Феликс и тут же покраснел от того как, наверняка, странно звучало его предложение и фраза в целом. — Мне их не жаль. — Феликс… — на мгновение, всего на мгновение сотруднику показалось, что в глазах смотрящего проскользнула надежда и желание. Взмахом ресниц Хенджин смахнул эту иллюзию. — Уходите. — Нет. — Я не спрашиваю. — И я. — по страшному осмелел Феликс. — Я не уйду, пока не закончу ваше лечение. Хенджин выбрал беспроигрышную тактику — просто промолчал. И в целом вновь принял такой вид, словно бы в комнате был один. — Я же не отстану, надеюсь вы это понимаете. — прищурился Феликс, в момент растерявший всякое стеснение и неловкость. Вне стен больницы, где мужчина не может ничем пригрозить, Хенджин совершенно безобиден. Его агрессия все равно что царапина котенка. — Вы в моей квартире. — В которую меня впустили и, уверен, впустят еще не раз. — Поменяю все замки к черту. — Залезу через окно. Это бесполезная дискуссия, Хенджин. — Феликс встал с табуретки и поклонился. — Я вернусь с планом лечения завтра. — Вы его не получите. — фыркнул мужчина. — Мой лечащий врач не имеет права разглашать личную информацию о моем состоянии и методах его лечения. — Ваше лечение не поменялось с момента попадания в больницу, я отлично его помню. — Уходите! В этот раз Феликс действительно ушел, осторожно прикрыв за собой дверь. Страх перерос в самую страшную и мощную в его жизни уверенность — он ни за что не позволит этому мужчине остаться в коляске. В сущности, сотрудник не очень понимал, почему так рвался помочь тому, кому эта самая помощь не была нужна, но стремление, распирающее изнутри ребра было сильнее и важнее вопросов без ответов. — Чанбин, вы еще тут? — негромко спросил Феликс, заглядывая на кухню. — А где же мне еще быть? — улыбнулся мужчина, откладывая телефон в сторону. — Спасибо, что пришли, но как вы понимаете…результат предсказуемый. — Я бы не сказал, что он неудачный. — пожал плечами Феликс и улыбнулся. Лицо Чанбина вытянулось — он даже привстал со стула. — Вы смогли убедить его вернуться в больницу? — Не совсем. — Феликс присвистнул и облокотился о спинку стула. — Как вы будете смотреть на то, что я буду приходить каждый день и проводить требующееся лечение. Кроме дней, когда я в ночные смены работаю, конечно. — Оу. Что ж, думаю это его финансы еще выдержат. По крайней мере, если мы закончим хотя бы за год… — Никакой оплаты не требуется. — прервал его Феликс. — Это исключительно моя инициатива, поскольку…мне бы не хотелось, чтобы ваш друг никогда больше не имел возможности оторваться от коляски. — Вы должно быть шутите. — усмехнулся Чанбин, с силой проводя ладонью по лицу. — Я, конечно, знаю про существование альтруизма и всего прочего, но не очень понимаю его причины конкретно в вашем случае. Не подумайте, что я думаю о вас плохо, но зачем вам это делать? Вы же даже ему не друг или близкий родственник, или любимый, не знаю. Зачем вам это? — Будем считать, что я так очищаю свою совесть. Я оставил костыли в одной комнате с вашим другом — мне стоило догадаться, чем это все закончится. — Сомневаюсь, что вы заставляли его нарушать прямую просьбу не трогать костыли. — Тем не менее. — Феликс на мгновение задумался и хитро улыбнулся. — Могу предложить в качестве оплаты с вашей стороны прием пищи. А то я к вам с работы буду ездить, сто процентов голодный…ну, сами понимаете. — Нет, честно говоря не очень. — глухо произнес Чанбин. — Не вижу никакой причины для вас тратить время на дорогу и на возню с Хенджином, который скорее всего на каждую вашу попытку помочь будет язвить и брыкаться. — К этому я уже привык. А остальное…в целом, я уже ответил. Считайте, что я это делаю ради своей совести. — Вы сотрудничаете с папарацци? — Еще чего…заняться мне нечем, развлекать их мартышкой с камерой. — Деньги не пахнут. — Ну уж нет. — засмеялся Феликс. — Смердят! Хотите, буду оставлять телефон вам? Даже разрешаю осматривать меня… Поставим металлоискатель на вход в квартиру? — Теперь я, кажется, понимаю, как вы его разговорили. — истерично усмехнулся Чанбин. — Знаете, я уже в любое чудо поверю. — Тогда диктуйте номер телефона! Договоримся, во сколько я приду завтра.

***

Пылинки забавно кружились, освещенные тонкой полоской света. Их движение — такое медленное, неспешное, далекое, ведь они никогда не коснутся друг друга. Хенджин не знал, сколько на самом деле за ними наблюдал, как и не знал о том, сколько сейчас времени, какой день недели и даже не был уверен в актуальности информации относительно месяца. Он даже не знал, что происходило за окном. Дышал. Ел. Считал в уме снежинки в горах в Австралии. К нему точно кто-то заходил и не раз — в ноздрях запах мамы и теплый, крепкий образ лучшего друга. А он им что-то отвечал? Что они вообще обсуждали? Хенджин только помнил, как они потащили его в больницу, а он забился, как воробей в кулаке и позорно расплакался. Но у спортсмена не было мыслей о стыде или смущении из-за своего поступка. У Хенджина практически не было мыслей вообще — изредка о Чанбине, маме и, самые болезные, о спорте. В остальное время он не думал ни о чем. Это такое странное ощущение, будто отколовшийся от орбиты Сатурна камень, парящий в бескрайнем космосе. Домой не вернуться, а впереди — ничего. Сначала хотелось винить умника-сотрудника. Ну, в самом деле, он же не вчера родился! Мог бы и сам понять, чем скорее всего дело закончится. Затем стало стыдно — судить другого человека за свою же глупость, — Хенджин отчаялся, но человеком быть не перестал. Он чувствовал лишь обиду — на самого себя. Слишком эгоистичный и жадный, нетерпеливый и глупый. Поломал все своими же руками, а мог бы уже ходить на костылях. Слеза скатилась по высокой, острой скуле. Это потому что жизнь пылинки по-своему трагична. Философия, чтоб ее. А потом пришел Феликс. Снова выбесил до скрежета зубов своими дешевыми провокациями, нарушил священную темноту комнаты Хенджина, опять вывалил кучу информации, не дозируя, и свинтил в закат. Спортсмен готов был ему шею свернуть, честное слово, но даже это животворительное раздражение невнятно бултыхалось глубоко внутри, как накрытая крышкой кастрюли вода. Нет существенной разницы, придет Феликс сегодня или нет. Не существует такой всепоглощающей силы, способной вытащить Хенджина с того карьера, в котором он оказался в обоих случаях по собственной глупости. Однако из интереса — и желая поддержать хоть какие-то мысли в голове, кроме уничижительных и саморазрушительных, — Хенджин сделал мысленную ставку, сколько продержится умник-сотрудник. Черт знает, какой космический гонорар ему предложили мама, Чанбин и тренер, но даже всех денег этого мира, которых у его близких точно не было, не хватит, чтобы поддерживать мотивацию большую часть недели несколько месяцев подряд убивать на придурка в коляске. Спортсмен не пришел бы и на самую первую «смену». К сожалению, в Феликсе оказалось куда меньше здравого смысла. Посему ставка — две недели. — Здравствуйте, Хенджин! — он снова расхлебенил шторы, да так широко, что мужчину на секунду ослепило. Он нервно отвернулся в сторону, жмурясь и ловя черные круги под веками. — Готовы к первому дню упражнений? Для вас не будет ничего нового в целом, все то же самое! Так что переживать перед неизвестностью не придется. — В ванной плескаться собрались? — бесцветно уточнил Хенджин, снова ощущая приглушенный вой раздражения. Это еще унизительнее, чем барахтаться в специальном бассейне. — Боюсь, вы в ней настолько глубоко не сможете оказаться. Но длинные, красивые ноги того стоят, не так ли? — подмигнул он, очевидно пытаясь вытравить из Хенджина хотя бы слово. Спортсмен не собирался сотрудника баловать своим недовольством — отчасти из желания, чтобы он как можно скорее понял провальность идеи и перестал тратить время на спасение утонувшего; отчасти из-за прогрессирующего чувства вины и стыда перед человеком, чье доверие он предал. — У вас в здании есть бассейны, между прочим! Такой клевый комплекс… — мечтательно вздохнул Феликс. — Есть неглубокий, идеально нам подойдет. Без удочки, к сожалению, но на безрыбье и краб рыба, так что… Дальнейшие рассуждения Феликса Хенджин предпочел пропустить мимо ушей. Мысль о том, что вот таким, обрюзгшим, небритым и, наверняка, вонючим, ему придется выходить в мир, почти убила. С другой стороны… Спортсмену было плевать. Сборы прошли незамеченными. Лифт, чья музыка всегда забавляла Хенджина, теперь была лишь фоновым шумом, который он едва заметил. Все вокруг казалось не более, чем штормовым океаном. — Хенджин, вы меня слушаете? — легкий щипок за бок вернул спортсмена в реальность. Ноги были в чем-то холодном и влажном — на мгновение Хенджин искренне запаниковал, что он тонул и умирал, но затем пришло чувство твердости под задницей. Значит, сидел на бортике в бассейне, а Феликс, по пояс погруженный в воду, стоял перед его сведенными коленками. — Нет. — Ну, хотя бы честно. — рассмеялся мужчина, будто это не было ни капли оскорбительно и протянул ладони вперед. — Пожалуйста, обопритесь о меня и подвиньтесь немного вперед. Нужно опустить ноги глубже в воду. Хенджин повиновался. Пока двигался, до предела осторожно, увидел, как теперь выглядели его ноги. В темноте комнаты и полумраке квартиры, в длинных шортах и с глазами смотрящими, но не видящими, так легко жить. Хенджин не знал о том, что у него есть шрамы. Предполагал, но никогда намеренно не смотрел, игнорировал ощущения неровности кожи, когда мылся. Если он не видел, значит этого не было, так? Но теперь он увидел. — У вас все так отлично зажило! — словно бы услышав его мысли, улыбнулся Феликс. К глазницам подступили злые слезы. — Уродство. — Почему же? — Кому нравятся шрамы? — зло фыркнул Хенджин и сжал зубы — укололо болью. — Мне. — твердо и открыто ответил Феликс, не отводя немигающего взгляда от Хенджина. — Я считаю, что это свидетельство того, что человек справился с чем-то потяжелее простуды. Это часть пути, скорее всего, очень сложная, так что это не уродство, а трофей. — Я… — У вас другое мнение, Хенджин? — прищурился Феликс. Спортсмен пораженно выдохнул. Так вот, о чем говорили все те люди в интернете о фразе «схватить за яйца». Милый и добрый умник-сотрудник только что осадил его так, что на секунду в голове прояснилось. — Н-нет. — Отлично! — хлопнул в ладоши мужчина, отходя от Хенджина на несколько шагов. — Тогда начнем комплекс упражнений. Мужчина понимал, что вряд ли бы Феликс стал намеренно гонять его в первый день тренировок, но полчаса ощущались бесконечными. Вечная тренировка без права выхода, пока все семь потов не сойдут. И эта садистская улыбочка — серьезно, Хенджину она перестала казаться доброй. Но и не злой… К моменту, когда они въехали в квартиру, Хенджин чувствовал себя невероятно взбудораженным. И осознавшим одну простую вещь — наверное, там, в бассейне, Феликс на него просто разозлился. Не желая повышать голос посмотрел так, но честно говоря… Это было немного пугающе. Если не сказать, сильно. Однако, если вернуться к насущным проблемам, что делать со своим возбужденным состоянием Хенджин не знал. Будто ему кто-то всучил пуанты и провозгласил — «танцуй!», хотя он не умел — так ощущалось почувствовать что-то кроме бесконечной тоски. Феликс оставил его коляску в прихожей и ушел переговорить с Чанбином. Хенджин сглотнул и повернул голову влево, впервые за несколько недель сталкиваясь со своим отражением. Ужасно. Тощий, как ивовая ветвь, потускневший, как серый фильтр наложили и отвратительно небритый. Хенджин считал себя очень красивым мужчиной, но щетина, а уж тем более борода превращали его в какого-то неотесанного лузера. Какое странное сочетание обзывательств возникло у него в голове… Хенджин усмехнулся собственным мыслям, ощущая слабые отголоски страха. Что, если он будет таким всю жизнь? Тощим, бледным, бородатым, неходячим, неживым? Что, если это состояние больше никогда не уйдет, останется с ним навсегда, как прижизненное захоронение. От страха запекло в глазницах, защипало нос. Хенджин вцепился в подлокотники кресла так сильно, как только мог — от волны захлестнувшего его ужаса. Мужчине было так страшно от того, что он видел. И понимал — уже не сможет изменить. В нем больше не осталось сил и одно занятие, с на мгновение очнувшимися чувствами этого не изменит. — Хенджин, с вами все в порядке? — участливое лицо Феликса появилось в отражении так внезапно, что спортсмен не успел согнать со своего тень ужаса. Она еще, дурная, как приклеилась — все не хотела уходить. — Выглядите испуганным. — Все хорошо. — сипло пробормотал Хенджин и сильным движением руки провел по лицу. — Да, все нормально. — Отлично! — улыбнулся Феликс, и снова его улыбка казалась искренней и радостной. — Тогда до завтра!

Ведь что бы Хенджин ни думал, на что бы ни надеялся, завтра все равно наступит, вне зависимости от такого, сильно он испугался или нет.