Полярная ночь

Алексей никогда особенно не планировал жить в Заполярном. Просто некоторые люди рождаются в Париже, некоторые — в Милане, а некоторые — в городе с названием, звучащим как диагноз. Тут уж как повезет. Заполярный был из тех мест, где зима длится примерно одиннадцать месяцев в году, а оставшийся месяц люди тратят на жалобы, что лето опять выдалось слишком холодным. Город стоял среди серого снега, ржавых гаражей и вечного ветра, который умел пробираться под одежду в любое время года. Мечта стать врачом появилась у Алексея ещё в детстве. Всё началось с полевки. Однажды маленький Леша нашел во дворе дохлую полевку, лежащую в старом корыте, зачем-то вкопанном в землю. Полевка выглядела неважно даже по меркам мертвых животных, но Леша тогда уже насмотрелся фильмов про героических врачей и решил действовать. Сделал ей искусственное дыхание, несколько раз надавил пальцами на грудную клетку — насколько это вообще возможно у мыши — и спустя минуту животное вдруг дернулось, ожило и уползло в нору. По крайней мере, именно так Алексей помнил эту историю. Много лет спустя мать призналась, что полевка никуда не оживала. Просто она слишком поздно заметила, что её сын пытается делать дыхание рот-в-рот вчерашнему трупу, выхватила несчастное животное и в панике соврала, чтобы ребенок не расстроился. Но было уже поздно. К тому моменту Алексей успел закончить медицинский, пройти аккредитацию и превратиться в человека, который добровольно спит по четыре часа в сутки. Изменилась бы его жизнь, если бы мать тогда сказала правду? Черт знает. Может быть, он стал бы поваром. Варил бы сейчас борщ в школьной столовой и спокойно ненавидел людей. Или спился бы, как отец. Тот однажды просто не проснулся после очередной пьянки — нашли его возле сточной канавы, лицом вниз. Заполярный вообще плохо умел обращаться с людьми. Но вместо этого Алексей стал врачом. В городе вроде Заполярного сама идея стать хирургом звучала немного фантастически. Местная школа едва справлялась с тем, чтобы научить детей не курить прямо в коридоре. Чтобы поступить в медицинский, Алексею пришлось подписать контракт с местной больницей. Тогда это казалось хорошей сделкой. Молодой, полный энтузиазма идиот внутри него был уверен, что спасать людей — благородная миссия, а родной город однажды обязательно станет лучше. Сейчас Алексей вспоминал того себя примерно с тем же чувством, с каким люди вспоминают татуировки, сделанные в восемнадцать лет. Потому что после шести лет учебы, ординатуры, бесконечных экзаменов и жизни в большом городе ему пришлось вернуться обратно. В Заполярный. Единственным хирургом на несколько ближайших поселков. Больница встретила его запахом хлорки, старого линолеума и безнадеги. Ради Алексея даже подготовили кабинет приема и маленькую операционную, где можно было делать самые простые вмешательства. Настолько простые, насколько вообще может быть простой хирургия в здании, где проводка выглядела так, будто пережила две клинические смерти. Ему выделили несколько палат для госпитализации. И все вокруг почему-то смотрели на него с надеждой. Это было хуже всего. Справедливости ради, ему выдали квартиру за счет государства – не пришлось возвращаться в дом матери, которая, за время его отсутствия, уже успела слегка спиться как отец, оставив его в этом мире один на один против министерства здравоохранения. И Леша, как ни пытался сопротивляться, всё же вернулся. Так Алексей и стал единственным хирургом Заполярного. Контракт на обязательную отработку захлопнулся на его жизни тихо и окончательно — примерно как крышка гроба. Три года. Всего три года, говорили ему. Потерпишь. И он терпел. Вскрывал панариции. Ставил дренажи. Лечил запущенные панкреатиты у людей, которые неделю снимали боль водкой и только потом решали, что, возможно, умирают. Иногда вытаскивал рыболовные крючки из самых неожиданных частей человеческого тела. Север вообще развивает в людях странную изобретательность. Каждый вечер Алексей зачеркивал дни в календаре. Оставалось ещё два года. Потом полтора. Потом снова казалось, что впереди целая жизнь. Он собирался уехать куда угодно. В любой город, где солнце не исчезает на месяцы и где люди не выглядят так, будто заранее смирились с собственной смертью. Иногда ему казалось, что даже тюрьма где-нибудь южнее Мурманска выглядела бы жизнерадостнее Заполярного. Только бы дожить. В тот день Алексей вел обычный прием. Хотя «обычный» в местной больнице означало примерно следующее: одновременно принимать пациентов, бегать в палаты, отвечать на звонки медсестер и помнить, что где-то на втором этаже лежит мужик с перитонитом, который пока ещё почему-то не умер. Парень, вошедший в кабинет ближе к вечеру, сразу показался ему подозрительным. Заполярный был переполнен наркоманами. От скуки, холода и безнадеги люди здесь либо пили, либо кололись, либо быстро учились делать и то и другое одновременно. Алексей давно перестал удивляться. Это была работа участкового. А он — просто хирург, случайно застрявший на краю мира. Парень выглядел молодым. Примерно того же возраста, в котором сам Алексей когда-то уехал отсюда учиться. Только если Алексей тогда был злым и голодным до жизни, этот выглядел так, будто жизнь уже успела его пережевать и выплюнуть. Худой. Дерганый. Сутулый. Он постоянно двигался мелкими нервными рывками, как белка. — Доктор... — прогнусавил он. Нос у него был заложен, глаза воспаленные, под ними — серые тени. Алексей автоматически отметил выраженный сколиоз: парень горбился так сильно, словно пытался занимать в мире поменьше места. — Я в этой... медицине не особо понимаю, но тут такое... Местный оборванец. Сальные волосы, грязь под ногтями, куртка с засаленными рукавами. Но глаза были странные — большие, серые, совершенно измученные. В них одновременно жили ужас и какая-то покорность человека, который уже заранее уверен, что помощи не будет. Алексей почувствовал знакомое неприятное сочетание жалости и раздражения. — Что у тебя? — спросил он, потирая переносицу. Парень замялся. — Ну... глаз. Алексей устало выдохнул и внимательно посмотрел на его лицо. Обычные глаза. Немного красные склеры. Ничего особенного. — Что с глазом? Парень нервно сглотнул. — Он вырос. Несколько секунд в кабинете было тихо. Только старый холодильник в углу гудел. Парень осторожно потер предплечье через ткань кофты. Очень аккуратно, почти нежно. Словно под рукавом действительно находилось что-то живое и чувствительное. Алексей медленно вздохнул. Наркоман. Но осмотреть всё равно было надо. — Где вырос? — спросил Алексей нарочито терпеливым голосом, каким обычно разговаривают с детьми, очень пьяными людьми и пациентами с психиатрией. Парень молча закатал рукав. И Алексей застыл. Глаз действительно был там. Ровно посередине предплечья. Не опухоль. Не рисунок. Не последствия травмы и не какая-нибудь отвратительная форма кожного заболевания. Настоящий глаз — влажный, живой, с ярко-голубой радужкой и длинными светлыми ресницами. Он медленно моргнул. Алексей почувствовал, как внутри что-то неприятно провалилось вниз. В медицинском университете ему показывали много странного. Фотографии редких патологий, уродств, паразитов, людей с лишними конечностями и людей без половины лица. Но такого он не видел никогда. Глаз посмотрел прямо на него. И это почему-то было хуже всего. Через полчаса парень уже лежал в палате, а Алексей стоял возле старого стационарного телефона и звонил в районный центр. Медсестра маячила рядом с таким видом, будто присутствовала при явлении антихриста. — Да, глаз, — раздраженно говорил Алексей в трубку. — Настоящий глаз. Нет, не татуировка. Да, на предплечье. Господи, я же русским языком объясняю. Он устало потер переносицу. — Нет, я ничего не принимал. Медсестра нервно заломила руки. Ей самой всё это казалось бредом, но спорить с собственными глазами было трудно. Глаз был настоящий. Она видела, как он двигался. Как моргал. Как смотрел. А хуже всего — как иногда следил за людьми. — Да я его госпитализировал, конечно! — продолжал Алексей. — Для наблюдения. Нет, это не шутка. Да потому что я никогда такой херни не видел! В трубке что-то долго говорили. Лицо Алексея медленно каменело. — Да вы бы сами приехали и посмотрели... Да сами вы... Связь оборвалась. Алексей ещё секунду стоял с трубкой возле уха, слушая короткие гудки. Потом раздраженно бросил телефон на стол. Тот жалобно треснул пластиком. — Уебки, — сообщил он миру с мрачным удовлетворением. Медсестра осторожно посмотрела на него. — Не верят? — тихо спросила она. Алексей хмыкнул и устало потер лицо ладонями. — Нет. Решили, видимо, что хирург из Заполярного окончательно ебнулся от полярной ночи. Он посмотрел в сторону палат. Где-то там, за тонкой стеной, лежал парень с глазом на руке. И почему-то именно в этот момент Алексею впервые стало по-настоящему не по себе. — А с ним-то что делать? — осторожно спросила медсестра, кивая в сторону палат. — Назначите что-нибудь? Или... — Да не знаю я! — неожиданно рявкнул Алексей. Он тут же устало провел ладонью по лицу. — Не ебу, понимаешь? Первый раз такое вижу. Дай мне хотя бы час. Почитаю что-нибудь, подумаю. Меня вообще не к этому жизнь готовила. Медсестра молчала. Алексей ткнул пальцем куда-то в сторону процедурного кабинета. — Поставь ему физраствор. Внутривенно. Пока всё. С этими словами он буквально вытолкал её за дверь и остался один. В кабинете пахло пылью, кофе и больницей — этот запах невозможно спутать ни с чем. Через какое-то время начинаешь носить его внутри себя. Алексей сел за стол и открыл старые медицинские справочники. Глаз. Настоящий, мать его, глаз. Он снова и снова прокручивал увиденное в голове. Реакция зрачка на свет. Движения глазного яблока. Сосуды на склере. Всё было реальным. Не галлюцинация. Не розыгрыш. Не какая-нибудь особенно мерзкая кожная патология. Это был человеческий глаз. На предплечье. Спустя полчаса чтения про тератомы, редкие аномалии развития и эмбриональные опухоли Алексей чувствовал только нарастающую ненависть к медицинской литературе. Книги упорно делали вид, что мир логичен и всё можно объяснить. Но мир, как выяснилось, опять жульничал. Он сидел, уставившись в раскрытый атлас анатомии, когда в дверь начали стучать. Сначала осторожно. Потом громче. Потом так, будто снаружи пытались ее выломить. Алексей медленно поднял взгляд к потолку. Открывать не хотелось совершенно. — Алексей Владимирович! — завопила за дверью медсестра. Её тонкий голос всегда действовал ему на нервы. Было в нем что-то от тревожного чайника. — Срочно! Очень срочно! Откройте! Алексей закрыл книгу с таким видом, будто лично она была виновата во всём происходящем, и нехотя подошел к двери. Стоило ему щелкнуть замком, как медсестра буквально ввалилась внутрь. Волосы растрепаны, лицо белое. Она тяжело дышала. — Срочно надо... — выдавила она. — Он... Несколько секунд ей не хватало воздуха договорить. — Умер… Не умер. Убил себя. Алексей долго стоял посреди палаты, глядя на тело парня, распластавшееся на полу в луже темной крови. В больнице стояла привычная вечерняя тишина — та особенная, тревожная тишина, которая бывает только в маленьких стационарах. Где-то далеко звякнула металлическая тележка. За стеной кашлянул пациент. Мир продолжал жить так, будто ничего не произошло. Руку с глазом парень изрезал иглой от капельницы. Иглы в их больнице были хорошие — толстые, жесткие, почти вечные. Наверное, единственное действительно надежное оборудование во всем этом учреждении. От глаза почти ничего не осталось. Кожа, сосуды, глазное яблоко — всё превратилось в кровавое месиво, из которого медленно сочилась кровь. Будто парень пытался не просто уничтожить его, а стереть сам факт его существования. Алексей смотрел несколько секунд, потом медленно отвел взгляд. Тут даже врачом быть не требовалось. Парень был мертв. Вот так просто. Без объяснений, без записки, без нормальной логики. Потом начался привычный больничный хаос. Заплаканная мать в коридоре. Зеваки из соседних палат, жадно ловящие каждое слово. Медсестры с бледными лицами. Кто-то курил у входа чаще обычного. В маленьких городах смерть всегда становится коллективным мероприятием. И, конечно, приехал участковый. Климов Денис Сергеевич. Единственный представитель закона на много километров вокруг. Он был молод. Едва ли старше самого Алексея. Уставший, как и все здесь. Но при этом удивительно собранный — будто внутри него ещё сохранился какой-то нормальный мир, где люди соблюдают правила и зло можно оформить протоколом. Красивый. Алексей отметил это почти автоматически и тут же мысленно выругался на себя. Форма Денису шла. Делала его строже, взрослее. Подчеркивала широкие плечи и большие внимательные глаза, в которых читалась та редкая разновидность честности, из-за которой люди либо становятся хорошими полицейскими, либо очень быстро ломаются. Для местного участкового он выглядел слишком аккуратным. Слишком нормальным. Не очень крупный, но крепкий. Русые волосы под фуражкой смялись, а когда Денис снял её в помещении, пряди тут же завились мягкими кольцами. В другой ситуации Алексей, наверное, даже улыбнулся бы этой детали. Но сейчас Климов стоял возле тела и смотрел на него так, будто пытался понять: перед ним просто плохой врач или человек, скрывающий что-то гораздо хуже. И, если честно, Алексей тогда впервые подумал, что этот вечер закончится для него очень плохо. — Ты тест на наркотики делал? — спросил Денис уже в кабинете Алексея. Он сидел напротив стола, чуть подавшись вперед, и крутил в пальцах ручку. Форменную куртку расстегнул, фуражку положил рядом. От него пахло морозом, табаком и улицей. Алексей неожиданно поймал себя на мысли, что этот запах нравится ему гораздо больше больничного. — Да он местный нарик, я его знаю, — продолжил Денис. — Мало ли что ему в голову пришло. Я-то понимаю, что ты не при чем, но, выходит, суицидальный настрой ты всё-таки проебал, друг мой. Последние слова прозвучали почти мягко. Алексей нервно потер запястья. — Да были бы у нас тесты эти, — устало сказал он. — У меня из диагностики тут только руки и отчаяние. Сам понимаешь. Денис коротко хмыкнул. — Нормально он себя вел? — В смысле? — Ну, суицидально. Угрожал? Паниковал? Странный был? Алексей невольно усмехнулся. Странный. После сегодняшнего дня это слово звучало почти оскорбительно скромно. — Да вроде нет, — ответил он. — Тут другое было. Денис перестал крутить ручку. — Какое ещё другое? Алексей замолчал. За окном выл ветер. В старой раме что-то тихо дребезжало. Кабинет казался слишком тесным для этого разговора. Он всё ещё не понимал, стоит ли говорить правду. Потому что правда звучала как бред человека, который слишком долго жил без солнца. — У него симптомы были странные, — осторожно сказал Алексей. — Да и вообще всё это... Он осекся. Денис смотрел прямо на него — спокойно, внимательно. По-полицейски. — Что именно странное? Алексей отвел взгляд. Почему-то произносить это вслух было почти физически неприятно. — Ну... — начал он тихо. — У него на руке было кое-что. — Что? Несколько секунд Алексей молчал. Потом всё-таки сказал: — Глаз. В кабинете повисла тишина. Где-то в коридоре хлопнула дверь. Кто-то засмеялся слишком громко, а потом резко замолчал. Денис несколько секунд просто смотрел на него. Потом медленно откинулся на спинку стула. — Глаз, — повторил он. Не насмешливо. Скорее так, будто мысленно уже прикидывал, стоит ли вызывать психиатра сразу или сначала всё-таки дослушать. Алексей устало потер лицо. — Да. Настоящий. На предплечье. Денис молчал довольно долго. Потом тяжело вздохнул и потер глаза двумя пальцами. — Слушай, — сказал он тихо, — я-то думал, что хоть ты в этом городе ещё в сознании. Не разочаровывай меня. Слова ударили неприятно. Не грубо даже — хуже. Почти искренне. Алексей почувствовал короткий укол раздражения и усталости одновременно, но возразить было нечего. Со стороны всё действительно звучало так, будто хирург Заполярного медленно съезжает с катушек от полярной ночи и хронического недосыпа. Хотя глаз был. Он это знал. — Да я сам не понял, что это было, — устало сказал Алексей. — Поэтому и оставил его под наблюдением. Хотел разобраться сначала. — В районный центр звонил? — Звонил. Они меня нахуй послали. На губах Климова мелькнуло что-то похожее на улыбку. — Делааа... Он задумчиво побарабанил пальцами по столу. — Ладно. Расскажи подробнее про этот глаз. И Алексей рассказал. Сначала сбивчиво. Потом подробнее. Потом Алексей позвал медсестру. Та вошла бледная, нервная, с видом человека, который уже начал сомневаться в реальности. Она подтвердила всё почти слово в слово. Денис слушал молча. Иногда делал пометки в блокноте. Иногда просто смотрел на говорящего своим тяжелым внимательным взглядом, от которого хотелось либо начать говорить правду, либо немедленно уехать в другую страну. Когда медсестра вышла, Денис закрыл блокнот и несколько секунд молчал. Потом поднял глаза. — Тест на наркотики пройдешь? Алексей не сразу понял вопрос. — Что? — Ты и медсестра твоя, — спокойно продолжил Денис. — Проверитесь. На секунду Алексей просто уставился на него. Потом внутри медленно поднялось возмущение. — Ты сейчас серьезно? — Более чем. — Какой ещё, к черту, тест? — На наркотики, — терпеливо пояснил Денис, будто разговаривал с упрямым пациентом. — Потому что либо у парня на руке вырос глаз, либо вы тут всей больницей дружно обдолбались. А я человек простой и люблю сначала проверять более вероятные версии. Алексей открыл рот, собираясь возмутиться, но неожиданно понял, что звучит это... справедливо. От этого стало ещё обиднее. — Ты издеваешься, — сказал он тихо. В голосе не осталось ни злости, ни уверенности. Денис пару секунд сидел с серьёзным лицом — держал паузу. Потом неожиданно рассмеялся. Смех сухой, неприятный, похожий на треск старых половиц. — Ага. — Он выдохнул. — Но лицо у тебя стало такое напряжённое, что я бы проверил на всякий случай. Мало ли. Прозвучало почти как угроза. Или как дружеский совет. Алексей помялся, хотел что-то добавить — что-то умное, твёрдое — но Денис его опередил. — Ты сильно себя не вини, доктор. Во время полярной ночи много кто с ума сходить начинает. Пару лет назад местный дед себе руку топором отрубил. Говорил, что она хотела разбить его бутыль с самогоном, а этого он никак позволить не мог. Он замолчал. В комнате стало тихо. Где-то за стеной что-то мерно капало — возможно, труба, возможно, само время. — Так что выдохни. Срань случается. Алексей знал: срань случается. Она вообще имеет привычку случаться с завидной регулярностью. И он из последних сил надеялся, что на этом всё закончится. Но это, к сожалению, было только началом. Потом появилась Ольга. Красивая женщина, лет под тридцать. Высокая, статная, с усталым лицом человека, который давно перестал нормально спать. На ней было серое пальто и ярко-красная шаль, покрытые тающим снегом, а под пальто — огромный живот. Беременность. Алексей понял это сразу. Живот был слишком большим для её худого тела. Натянутым, тяжелым. Он выпирал вперед так неестественно, будто внутри спрятали что-то чужое и слишком жадное до пространства. Ольга машинально гладила его бледными пальцами и смотрела на Алексея с такой надеждой, что ему сразу захотелось закурить. — А чего ко мне-то пришли? — спросил он. Ольга опустила взгляд. Ресницы у неё были длинные, почти детские. На секунду Алексей подумал, что она сейчас расплачется. — Так... не знаю, к кому ещё, — тихо сказала она. В кабинете пахло снегом с её одежды и дешёвыми духами. Алексей подошел ближе и осторожно осмотрел живот. Потрогал. И замер. Нет. Что-то было не так. Он слишком хорошо знал, как двигаются дети в утробе. Видел это сотни раз. А здесь движение было другим. Резким. Беспокойным. И почему-то казалось... осознанным. Будто внутри не ребенок двигался, а кто-то, понимающий, что за ним наблюдают. Алексей почувствовал, как по спине медленно пробежал холод. — Какой срок? — спросил он неожиданно мягко. Ольга нервно сжала край пальто. — Да никакой, — прошептала она. — За неделю выросло. Она быстро подняла взгляд. — Не верите, да? Конечно, он не верил. Такого не бывает. За неделю женщины не начинают выглядеть так, будто вот-вот родят. За неделю вообще мало что успевает настолько измениться, кроме, может быть, человеческой жизни. Но после глаза на предплечье возможно было, наверное, всё. — Я вижу, что не верите, — тихо добавила Ольга. Алексей ничего не ответил. Просто молча ушел в подсобку и притащил старый аппарат УЗИ. Тот был древним как грехи этой больницы, и противно пищал при каждом движении, будто жаловался на собственное существование. Иногда Алексею казалось, что техника здесь держится исключительно на ненависти к этому городу и изоленте. Он включил аппарат. Экран медленно загорелся мутным сероватым светом. Запищал. — Когда последние месячные были? — спросил Алексей как можно мягче. Он щедро поливал её живот физраствором из шприца — нормального геля для УЗИ в больнице не водилось уже месяца три. В Заполярном медицина вообще работала по принципу: если что-то можно заменить подручными средствами, значит так и задумано. — Не помню, — тихо ответила Ольга. Алексей медленно поднял на неё взгляд. Потом снова посмотрел на живот. И ничего не сказал. В голове уже начинали шевелиться неприятные мысли. Про психические расстройства. Про вытесненную память. Про женщин, которых здесь иногда находили весной в сугробах — живых и не очень. Полярная ночь плохо действует на людей. Некоторые начинают пить. Некоторые — бить жен. Некоторые просто постепенно превращаются во что-то дикое. Аппарат УЗИ противно пискнул. На экране дрожало мутное серое месиво. Алексей нахмурился. Ни нормальных структур плода. Ни органов. Ни вообще чего-либо понятного. Старый аппарат то выдавал помехи, то рябил, будто сам не хотел показывать происходящее. Бесполезно. Он раздраженно выдохнул и выключил аппарат. Ольга медленно вытирала живот полотенцем. Руки у неё дрожали. Поднималась она тоже с трудом — осторожно, будто внутри действительно находился тяжелый поздний плод. И именно в этот момент Алексея вдруг накрыло злостью. Не на неё. На всё сразу. На этот город. На людей. На бесконечную мерзкую человеческую грязь, которая здесь почему-то особенно охотно заводилась в темноте. — Скажи честно, — произнес он ласково. — Тебя изнасиловали? Ольга резко подняла голову. Алексей продолжал смотреть ей прямо в глаза. — Помнишь что-нибудь? Что было месяцев восемь назад? Испуг на её лице появился мгновенно и этого оказалось достаточно. Алексей почувствовал тяжелое знакомое чувство — когда пазл внезапно складывается в слишком уродливую картинку. Ну конечно. Никакой мистики. Не бывает животов, вырастающих за неделю. Не бывает глаз на руках. А вот человеческая психика — вещь хрупкая. Иногда она прячет от человека вещи, которые тот не способен пережить. Особенно здесь, в Заполярном, где люди давно научились молчать о плохом так хорошо, что сами начинают в это верить. В глазах Ольги мелькнуло непонимание. Потом — ужас. На ресницах заблестели слезы. Она тяжело опустилась обратно на стул. — Я... — тихо начала она. — Не знаю... У меня с памятью последнее время что-то... Голос дрогнул. Алексей не стал давить дальше. Он слишком хорошо знал момент, когда человек уже стоит на краю истерики и ещё одно слово может окончательно его сломать. Поэтому просто подошел ближе и осторожно взял её за руку. Ладонь была холодной и влажной от пота. — Ты не бойся, хорошо? — тихо сказал он тем голосом, которым обычно разговаривают с перепуганными животными или детьми. — Сейчас пойдешь в соседний корпус. Там хорошая акушерка. Она разберется лучше меня. Ольга неуверенно кивнула. — Хочешь, я тебя провожу? Она быстро замотала головой. И наконец расплакалась. Тихо, беззвучно, будто плакать ей тоже давно запретили. Алексей провожал взглядом её силуэт, растворяющийся за окнами больницы в густой северной темноте. На улице снова шел снег. Он смотрел в черное стекло и в который раз за последние сутки чувствовал, как сильно ненавидит этот город. Этих людей. Эту вечную темноту, в которой человеческая мерзость растет быстрее плесени. Нужно было сообщить Климову. Но номер Дениса Алексей так и не сохранил. Впрочем, участковый всё равно должен был скоро появиться. Они ещё не закончили возиться с телом того парня, который вчера вскрыл себе руку в одной из палат этой старой, продуваемой всеми ветрами больницы.